024 С.Ч. – Г.П. (II)

С.Ч. – Г.П. (II)

* * *

Зачарованный своими электронно-ядерными побрякушками, наш век прозевал подлинное лингвистическое чудо. В ходе реализации безумного замысла, что был выношен кучкой интеллектуалов в конце прошлого столетия, один из классических мертвых языков на глазах становится живым. Речь об иврите, который, кажется, еще вчера был языком Ветхого Завета, Талмуда и Каббалы, достоянием кучки ученых хасидов. Обсуждать на нем синематограф, импрессионизм и беспроволочный телеграф было столь же немыслимо, как описывать серверы Интернета на языке “Слова о полку Игореве”. Но сегодня в мире живет несколько сот тысяч людей, для которых иврит, оставаясь языком священных книг, служит средством для повседневного общения и ориентации в современной жизни. Налицо крупнейший вклад в воскресительное “Общее дело” Николая Федорова.

Тем временем язык, на котором говорил и писал сам Федоров, стремительно проделывает обратную эволюцию.

Русский навсегда останется языком великой культуры, и в этом качестве ему ничто не угрожает. Даже если вообразить, что все “этнические русские” исчезли с лица земли, – несомненно, в мире всегда найдется несколько сот специалистов и ценителей из Австралии, Китая и Гватемалы, которые, используя литературные памятники, русский выучат “только за то, что им разговаривал Ленин”, Достоевский или Бердяев. Однако обсуждение на русском языке современных проблем к концу тысячелетия стало практически невозможным.

Еще в 1949 г. один из знаменитых русских изгнанников, чувствуя, как немеет язык, успел выговорить, что родная речь изменяет, перестает быть тем, “чем был для Тургенева русский язык, уже не целительный для нас с тех пор, как мы узнали всю ту меру или безмерность лжи, какую он способен нести в мир”.

Но ядом этой лжи в первую очередь было отравлено обществознание – специализированный раздел языка, служащий обществу для самоописания.

Потеря самосознания – обморок культуры.

Русский Мир может скончаться, не приходя в самосознание.

И тогда, как знать, лишь потомкам спустя тысячелетия удастся его воскресить. Только вот будут ли эти потомки нашими?

* * *

Российский дом издавна смотрел двумя окнами на Запад и на Восток. В разные времена они то сужались до размера бойниц – то прорубались во всю стену, то зашторивались железным занавесом – то распахивались настежь. РФ – дом без стекол, но с заколоченными ставнями. Когда в начале восьмидесятых снаружи грохнуло и в щелях ставен заплясали огоньки, обитатели попадали с полатей и, очухавшись спросонья, приступили к радикальным реформам: принялись переклеивать обои и морить клопов в чулане. Но никто так и не удосужился выглянуть, что там сверкает снаружи: пожар, извержение, праздничный фейерверк или испытание нового прожектора?

Нет, сдаюсь! Никакие аналогии и метафоры не пересилят анекдотическую жуть реальности: в ответ на “судьбоносные сдвиги” и “вызовы грядущего миропорядка” совокупный Михал-сергеич принялся внедрять региональный хозрасчет...

Еще страннее обошлись с окнами рыночные реформаторы. Восточное попросту заложили кирпичами за ненадобностью. А западное, подобно волшебной дверце в каморке папы Карло, дополнительно заклеили изнутри плакатом с изображением лубочного Запада интеллигентских былин: витрины “Вулворта” на фоне размыто-радужных пятен “демократии” и “прав”.

* * *

Но не стоит торопиться с проклятиями в адрес большевиков, первыми наглухо заколотивших ставни. Конструктор относится к реальности совсем иначе, чем исследователь. Весь мир станет таким, как мы, – таков был императив российско-советского отношения к миру начиная с двадцатых. Строителя, не ограниченного ни временем, ни средствами, не слишком интересуют особенности места, где возводится очередное типовое здание: бугор он сроет, яму засыплет, болото осушит, а лес сведет. Мы с презрением относились к описательной географии старика Хоттабыча, повествующей о землях, где плешивые люди питаются еловыми шишками и муравьи ростом с собаку роют золотоносный песок. К чему перегружать себя сведениями о местных тейпах, трайбах, свычаях и обычаях строителям социалистического Лаоса, марксистской Эфиопии и народно-демократически-республиканского Афганистана? Конкретной обстановкой на местах владеют испытанные кадры вроде первого секретаря Парижского обкома товарища Дюкло...

Мы были носителями могучего нормативного мифа, предписывающего странам и континентам единообразно и молодцевато просоответствовать комидеалу, и в этом смысле не нуждались ни в каких дескриптивных моделях преобразуемого. Но как только миф разрушился, положение стало в корне иным. Внешне мы просто поменяли императив на его зеркальную противоположность: вернемся на магистральный путь развития цивилизации, то есть станем такими, как весь мир. Зеркальный миф, соответственно, нимало не интересуется, кто такие эти “мы”, подлежащие типовой фукуямизации. Но – внимание – полной симметрии нет! Миф-предписание всему миру стать таким, как мы, содержал внутри себя нормативный шаблон “научного коммунизма”. Новый миф, предписывающий самим себе стать такими, как весь мир, содержит дыру на месте описания “всего мира”. В результате де-факто “Мы” определяем себя как “Те, Кто стремится стать Дырой”. И это одно уже предопределяет зияющую пустоту на месте денотата современного “русского”.

* * *

Россия – родина буридановых ослов. Вечно нас подталкивают к роковой дихотомии, развилке принудительного выбора между “невыносимо” и “недостижимо”. Герои отечественных былин в таких случаях перли напролом.

“ – Василий Иванович! Ты за большевиков али за коммунистов?
– Я... за Третий Интернационал!”

Прямо пойдешь – себя потеряешь... Но, быть может, лишь потерявший себя – доподлинно себя обретет.

Найдешь и у пророка слово,
Но слово лучше у немого,
И ярче краска у слепца,
Когда отыскан угол зренья,
И ты при вспышке озаренья
Собой угадан до конца.

* * *

Сделать весь мир такими, как мы – либо стать такими, как весь мир. Дано ли третье?
Стать самими собой.

“Ибо что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить?”

При подлинном, без дураков, усилии стать собой, “возвращение к себе” совпадет с “возвращением в лоно мировой цивилизации”, радикальное западничество сомкнется с радикальным почвенничеством. Как выявить уникальные и неповторимые свойства родной почвы, коли на ней растут одни лопухи? Посеять в нее нечто, произрастающее на почвах иных! Понятно, что импортный корнеплод (картошка) или злак (кукуруза) будет поначалу расти через пень-колоду и испытывать массу проблем, покуда в результате упорных усилий отечественных селекционеров и гибридизаторов не возникнут новые сорта, которым уже прежняя почва будет не по нутру. Подлинное создание нового вообще, как правило, проходит через межкультурное взаимодействие, заимствование чужого и упорную, творческую его трансплантацию.

Точно так же, к примеру, снимается кажущееся противоречие между конспирологическим подходом и его полным отрицанием. Как узнать, подсыпают ли троцкисты битое стекло в пойло буренкам, если животные давно не кормлены, а в коровнике гуляет сквозняк? Единственный способ выявить существование внешних и внутренних заговоров – достаточно долго холить и лелеять скотину по мировым стандартам и лишь после этого сопоставить полученные надои и привесы с зарубежными.

* * *

Что значит обрести самость в качестве ответа на вызов времени? Возьмем образ, бессмертный в своей банальности: весь мир – театр.
В прежней версии мировой спектакль виделся нам как цепочка непересекающихся монологов, где персонаж–”Феодализм” встречался с “Капитализмом” лишь затем, чтобы получить от последнего по голове лопатой и, падая, успеть сдать дела. В современной западной версии, рассчитанной на публику, на мировой сцене происходит борьба сил добра (“открытых обществ”) с силами зла (обществами “закрытыми”).

Но подлинная драматургия возникает лишь там, где в надоевшую свару старых персонажей встревает новый герой – Чацкий или Лопахин, который творит нечто иное. Что значит – в этих терминах – увидеть путь России в двадцать первом столетии? Нужно ответить на три вопроса.

1. Какие новые роли могут возникнуть или уже возникли в мировом спектакле?
2. Определились ли в действующей труппе кандидаты на все эти роли, или же имеются вакансии?
3. Каково русское актерское амплуа и каким из новых ролей оно соответствует?

Но покуда никто на русском языке не ставит этих вопросов, а Россия-РФ враскорячку торчит посреди мировой сцены, не ведая смысла происходящего, ни в чьих играх не участвуя и абсолютно всем мешая.

* * *
Русский текст рассыпается, поскольку разорван русский смысл.

Язык любой нации “диалектичен” в том смысле, что сохраняет в себе массу недопрожеванных и плохо переваренных диалектов. Язык метакультуры есть нечто иное – метаязык: указанные диалекты живут в нем вполне самостоятельной жизнью, сосуществуя в плодотворном корпоративном симбиозе. “Русскоязычные” – всегда как минимум двуязычны. Речь идет не только о головокружительных конструктах типа “русских поволжских немцев из Казахстана”. Билингвами являются почти все “этническо-русские”. Физики с болезненным интересом вслушиваются в неразборчивый лепет лириков. Блатные, при известном напряжении, могут изъяснятся на языке лохов. Русское пространство содержит множество “зон”, и в каждой “ботают” по-своему. Со времен краткосрочной армейской службы двадцать лет мне все снится “шептало одиночного огня” и звучит в ушах команда: “Ввернуть маховичок толкателя!” А ведь эту тарабарскую фенечку понимают миллионы служивших в советской армии, превышающие своей массой средних размеров европейскую нацию.

Единственное исключение – язык столичной субкультуры. Он-то и сообщал пространству русской речи качество “мета-”, непрерывно генерируя и обновляя поле общих ценностей и смыслов.

Самое тяжелое бремя советских времен – вынужденная бессодержательность русского текста. Под давлением официозного “новояза” он приспособился растворять гомеопатические крупицы смысла в цистернах казенной фразеологии. Но когда была объявлена всеобщая амнистия – смысл так и не вышел на свободу: то ли бежал и сгинул, то ли помер в лагерном лазарете.

Освободившись от тоталитарного льда, стихия родной речи, казалось, привольно зашумела и забурлила, как встарь, – на полотнах Айвазовского. Но вода оказалась кипяченой. Умные рыбы ушли из нее. И ловцы тщетно закидывали невод – приходил он с публицистическою пеной. Квинтэссенция гласно-перестроечной проблематики: Какая дорога ведет туда, где пышнее пироги?..
Новейший пиджен-рашен страдает наихудшим видом гёделевской неполноты: не содержит выразительных средств, чтобы поставить основные русские проблемы. А те, что хоть как-то формулируются, не имеют в нем решения. И потому немногие творческие единицы и секты смыслопроходцев, что бьются над проклятыми вопросами, сооружают для этих нужд, – кто вслепую, а кто и вполне осознанно, – местечковые версии эсперанто и самобеглые лингвистические протезы.

Хрестоматия “ИНОЕ” представляет собой коллекцию таких диалектов. Авторы сплошь и рядом открывают совпадающие или вполне совместимые истины об одном и том же предмете, а противоречия между ними коренятся не в семантике, а в характере выразительных средств. “Постперестроечное” русское самосознание корчится, безъязыкое, хотя его смысловые узлы вполне определились. И тут не обойтись одним заимствованием иноязычных терминов. Грядет ли шишковское “хорошилище”, шагает ли пушкинский франт, – спор о России топчется на месте.

Возобновление русской речи – удел не столько мыслителей, сколько строителей, выпускников нового Русского университета, “гуманитарного физтеха” третьего тысячелетия, который предстоит создать еще во втором.

* * *

В 75-м отец, отслужив тридцать два года, вышел в отставку, родители перебрались из Астраханской области в Подмосковье, и моя связь с Волгой, и без того ограниченная редкими проблесками студенческих каникул, оборвалась. И вскоре в жизни обнаружилась громадная, ничем не заполнимая пустота.

Под влиянием полуживотной тяги к большой воде я однажды добрался до Переславля-Залесского, и здесь, колеся по городу в поисках подступа к Плещееву озеру, наткнулся на Спасо-Преображенский собор – первый в моей жизни “образец храмового зодчества Древней Руси, датируемый 1152-57 гг.”

Не буду пытаться передать впечатление, которое он произвел, – это вряд ли возможно, да и речь не о том. Битый час я топтался на площади перед ним, то отступая назад (он мигом превращался в миниатюрный крепыш-боровик с белоснежной ножкой толще шляпки), то приближаясь вплотную (он вырастал неожиданно стройной громадой, нависая, как новое небо). Мне неведомо, как бы он вписался в окружающий пейзаж: от ХХ века храм был напрочь отгорожен ширмой высоченного земляного вала, что опоясывал Переяславль тысячелетие назад.

Это если глядеть прямо перед собой. А если скосить глаза влево, – там маячило что-то узорно-красное, пестро-чешуйчатое, приевшееся московскому глазу, как маковки Василия Блаженного. Окажись на моем месте иностранец, он не усмотрел бы между этими сооружениями ничего общего. То, что впереди, – звучало чистой нотой европейского севера, те, что слева – впитали скифский звериный стиль, минареты Индостана и джунгли Ангкор-Ватта. Их и впрямь разделяли полтысячелетия исторических катаклизмов и, возможно, по Гумилеву, даже рождение нового этноса. До сих пор заплетается язык, когда пытаешься объяснить это извне. А изнутри все обстояло просто. Мне было совершенно очевидно, ощущалось нутром: и то, и другое – мое. “Мне” – комсомольцу семидесятых, обитателю хрущоб, возведенных спустя еще четыре века, вчерашнему студенту, взятому подмастерьем в артель системщиков, залетевших мыслью куда-то во вторую половину ХХI века. “Мое” же означало – русское, и в нем свободно помещались и первый, и второй, и третий миры.

* * *

Миры русской метакультуры пребывают в таинственном единстве в глубинах российской личности, но социум объемлет их гетерогенный набор как дырявая авоська. Очередной новый мир в недрах русского всякий раз внезапно вырастал на костях старого, но уже изначально был подвержен порче и упадку. Прогрессивное московское царство, положив конец раздраю княжеств и пресловутому игу, пострадало от злоупотреблений опричнины и впало в смуту. Ряд российских императоров, начиная от Петра, только деградировал, как курс акций МММ, докатившись до пустоглазого Николая. Революция 17 года, разом прекратившая эти безобразия, с первых же шагов была чревата извращением собственной генеральной линии и искажением чистой идеи социализма. Выходит, мы никогда и не были сами собой, не жили правильной, органичной, собственно русской жизнью.

Трещины раскалывают не только российское время, но и российское пространство. На необъятных просторах нашей Родины издавна сосуществует население в портках и шальварах, обладатели армяков и халатов, попеременно примеряя роли сюзеренов и вассалов, “колонизаторов” и “колонизируемых”. Сосуществуют не так уж плохо. Гумилев писал, что отношения между славянами и тюрками характеризуются комплиментарностью, по-простому – взаимной приязнью. Под игом большевиков эта комплиментарность переросла было в “новую историческую общность”: на половине русых московских голов красовались тюбетейки, а руины церквей были неотличимы от развалин мечетей. Но стоило скрепам советской власти ослабнуть – тут же вскрылась зияющая пропасть между православием и исламом, и русскоязыческое население обязали определиться. “Русское” как объемлющее начало переживает свои пульсации, и при его затухании скрепляемое множество культур мигом рассыпается на враждебные осколки.

* * *

Так не растолочь ли сие взрывоопасное разнообразие в порошок, точнее – в баклажанную икру современной “нации”? В этом и состоял сокровенный замысел ИНД. Свободные (по западным стандартам) ИНДивиды образуют “электронный газ”, чутко откликающийся на магнитное и электрическое поле экономического и правового регулирования. Российские “электроны” завязли в узлах кристаллической решетки общинных, корпоративных и иных архаических структур. В результате получается диэлектрик, нечувствительный к силовым линиям рынка. Столыпинская реформа, сталинское раскрестьянивание, гайдаровская шоковая терапия, – все это различные по своим масштабам и методам попытки выковырять заряженные частицы из кристаллической решетки российского социума. Ценой успеха подобной модернизации всегда является социальная катастрофа. Но получаем ли мы в итоге то, за что готовы платить такую цену?

Кристаллы русского льда под ударами революций и модернизаций превращаются в крошево, в месиво, из которого сочится вода. Вода, стандартная жидкость с формулой H2O, податливо заполняет любой объем и, главное, неплохо проводит электричество. Цель достигнута?

Но наука ХХ века выработала совершенно иные представления о воде. Ее молекулы объединяются в многомерные структуры, обладающие загадочными свойствами. Молекулы воды имеют память. Вода помнит не только вещества, что были некогда в ней растворены, но и берега, в которых она текла, и формы тел, что входили в нее и в ней тонули. В русских сказках есть мертвая вода, от которой срастаются части, бывшие некогда целым, и живая вода, под действием которой это целое восстает от смертного сна. Есть тяжелая вода, источающая яд радиации. И есть вода святая.

Энергия революционного катаклизма не рассеивается бесследно. Разрывая человеческие связи, она искривляет и сворачивает социальное пространство, заключает его в оболочку личностной “монады”. По формуле Эйнштейна, энергия внутренних связей может оказаться эквивалентной массе галактик: элементарная частица содержит в себе целые миры и звездные архипелаги. Ильич, записывая с чужих слов тезис о неисчерпаемости электрона, едва ли думал о возвращенцах.

* * *

Имперские и советские границы Третьего Рима пали, а новым, похоже, не быть. Как ни ухитряйся разместить столбы и межи – огромная часть живущих и думающих по-русски окажется вовне, и напротив, прихватывается изрядная доля тех, что страдают прыщавым подростковым зудом сочинять гимны, гербы и конституции и готовы щедро платить за это чужой кровью.
Грядущее столетие – время окончательного упадка государств в качестве формы социальных организмов. И Россия имеет все шансы возглавить этот процесс, успев рассыпаться еще во втором тысячелетии.

Но ситуация российского кризиса, как всегда, амбивалентна.

Русский человек, став непосредственно мировым, может сохранить язык и культуру, лишь создав принципиально новую форму суверенитета. Россия начнет обживать третье тысячелетие в качестве метанациональной корпорации. У нее уже не будет ни государственных, ни каких-либо иных границ. Весь мир будет открыт и прозрачен для нее, как и она, в свою очередь – проницаема для мира. Каждый фотон, как известно из квантовой механики, заполняет собой всю Вселенную. Конечно, Средне-русская равнина надолго, если не навсегда, пребудет сердцевиной особо предпочтительного и компактного русского расселения. Но и это не значит, что иноязычные не смогут попасть в самое русское яблочко и устроить там свой Кукуй. Одновременно по всему миру, ставшему вселенской русской диаспорой, расцветут русские острова и архипелаги, не ущемляющие ничей суверенитет: где-нибудь на Новом Афоне и в Иерусалиме, в Форте Росс и на Аляске, в Асуане и Луанде, на Кубе и в Австралии, на Балканах и в Гималаях, в Париже, Ханое, Харбине и на полуострове Дальний.

Русский институт – один из первых десантов всемирной корпорации Россия, ранних ее ласточек. А ласточки – летуньи не просто межконтинентальные, им случается и до страны эльфов добираться. Двойной знак: весны-обновления – и вечного возвращения.