023 Г.П. — С.Ч. (II)

Русский институт – узел схождения ряда российских проектов конца века. Где же точка схождения?

Воля противиться “ходу вещей”. Вектор сопротивления – конструирование России, производимое на-людях и в дружелюбном общении с ними.

Возможно ли еще существовать в качестве русского? Быть мыслящим и говорящим русским среди других миров (народов, миро-народов, “цивилизаций”) вокруг и, что существенно, в себе же самом? Или русское уже невозможно, закрыто для нас – его время прошло, и пытаться жить, говоря по-русски, значит зарываться в нору без выхода? Но это надо выяснить, и нельзя выяснить этого, не испытывая русское как основание совместной жизни – другую землю, другие небеса.

* * *

Поколение побега из СССР – отцы-основатели отходят в старение, в роздых, отступают в износ. Некуда больше жить сегодняшним днем и людьми его. Больше не нужно случайных людей у руля.

Отсюда: каков ответ России на вызов ее собственного Поворота? “Столбовая дорога мировой цивилизации” – было глупо, но ведь это был хоть какой-то ответ! Не поворачивают в “куда-то” – поворачивают ради чего-то, во имя чего-то.

“Российское своеобразие “ – не ответ. Hикакое наше решение не освободит нас от задачи освоения всех инструментов западной цивилизации.

Западный мир развил и нюансировал тончайшую цивилизацию, самые трудности и задачи которой мы чаще всего не способны оценить, даже зная о них понаслышке. Новые коммуникации, финансовые инструменты, межнациональная интерференция институтов, быстрое приспособление экономики и политики к не-биполярному (изотропному) миру – создают среду другого, еще менее знакомого нам человека, чем прежде привычный “американец”, “европеец” или иной чужак (а и те большей частью – приблизительные карикатуры).Западное было хоть чуть-чуть доступно, что говорить о прочих? Между тем, в ХХI миры открыто сочтутся, и не в условном “общемировом” пространстве – своими универсалиями.

Каковы будут наши?

И если мы не освоим эту среду – не только овладеем технологически ее инструментарием, но и с понятием, каков смысл, дух, цели его владельцев – дополнив им духовно осознанное наше – они обратят нас в собственное продолжение, дополнятся и продлятся в наших детях.

Мы обживаем сегодня свою судьбу. И не существует “дел поважнее”. Политика для нас теперь не так срочно. Срочно для нас – русская цивилизация. А цивилизация начинается с того, что мы вслух, по-русски, безбоязненно обсуждаем свои дела. Россия должна разучивать свою цивилизацию прошлого как сольфеджио. И другие цивилизации для нас столь же важны: они суть ноты нашей.

* * *

Здесь несколько вопросов, из них центральный для меня – язык русской цивилизации, ставший неадекватным мировым вызовам.
Русское как язык культуры строится по поводу иных языков и иных миров. Он требует высокой значимости чуждого и другого, он одержим этой значимостью.

По своей природе, от Пушкина еще, он нуждается в “немце” и “французе” – в первичном веществе чужого-другого-(иного?), в котором русский(-ое) и свивает гнездо (тема скворечника!). Для России Фронтир значит, пожалуй, еще больше, чем для Америки: Россия как цивилизация и есть фронтир, ничего помимо. (Или, по Гефтеру, “Россия – явление непосредственно мировое”)
Хорошо, когда это чужое первично, аутентично, свежо – как голландские купцы-офицеры, французские книжки, пополам с гувернантками, немецкие лясы... но с 1917-го (а с 1927 подчистую) поток чужого первичного был прерван – впервые после Пушкина. Обычную цивилизацию это бы только затормозило – Россию поразило в пяту. Ибо, чтобы существовать, она вынуждена была придумывать мир вовне – придумывая далее себя по поводу выдуманного мира.

Вот исходный механизм новой русской глупости – и этот механизм не разрушился с СССР, а высвободился и укрепился. Он-то и стал новой “точкой зрения” освобожденной России – бельмом, яростно мимикрирующим под глаз.

Таким образом, в момент мирового переустройства неслыханной силы с совершенно неясными векторами Россия заботливо перебирает огрызки своих прошлых “потаенных мыслей” и пытается смастерить из них чудо-юдо “русской идеи”, “национального самосознания” или чего-то такого. Однако Бердяев и “даже сам Фридман” бесполезны для нас сегодня, в этом контексте – они просто поздно и в виде игрушек доставшиеся инструменты ума, в свое время вынужденного обходиться без них.

Это средостение – механика гарантированного и ускоряющегося день ото дня отставания ответа от вызова.
Мы не просто не ставим перед нашей государственно-политической активностью вопрос зачем, но и последовательно демонтируем возможный контекст такого вопроса – последовательно же компенсируя разруху латками и подклейками из “норм мировой цивилизации” и “русской идеи”.

* * *

Русская культура – “провинциальная”, “окраинная по отношению к культурному центру”?

Здесь задето нечто важное, если только не спешить с приговором. “Провинциальность” – внутренняя характеристика сложенной цивилизации, часть ее механики. Провинциальность же, сама являющаяся матрицей высокой культуры, есть нечто иное...

Есть культура – “цивилизация”, “этнос” или “русский мир” – возникшая случайно, на перекрестке, в неподходящем месте, которое, тем не менее, именно ею было освящено. Есть культура, основанная на косых взглядах через забор, к соседям. За этим занятием Бог ее застал – и оставил.

Что для Бога нельзя? Какие места Ему негодящи? Представим: Бог навестил зал прибытия рейсов Шереметьева-2 и “из камней сих” воздвиг – Мир. Случайно собранные ожиданием, чужие друг другу люди стали “нацией”, и у них в дальнейшем появилась национальная история.

Но у этих людей будет странная культура: они вечно ждут чьих-то прибытий из дальних стран, вечно гадают, как выглядят эти страны, – и среди этой “провинциальной болтовни”, в этих спорах у них бывают прозрения и пророки. У них странная духовность: культ чемодана, и высокие вещи они стараются обрамить формой наглухо запертой прямоугольной тары. И на портретах почему-то преобладают люди с сумками, паспортами...

У них необычное отношение к иностранцам: лучшая жизнь, они верят, располагается всегда в другом месте этого же, данного мира – и они вечно пытаются смастерить у себя нечто подобное тому, далекому.

Провинциальна ли такая культура в обычном значении слова? Нет, равносущна всякой другой. Однако у нее свои беды и свои бесы, свои немощи – как и у всякой другой. Нет спору, что для культуры, в ядре, в чипе которой впечатано сравнение себя с “немцем”, – болезнь сравнительности пуще прочих хворей. Во Франции “провинциальность” штука смешная и вместе достойная. В России сравнения ради недолго и город сравнять, и гору.

Русские равнять любят. И ранит их неравенство пуще прочего.

* * *
Можно пойти с противоположной стороны. Почему не предположить, что “Россия нормальная страна”, “страна как все”, с “недостроенной нацией”, с “недостроенным государством”, “недопокаявшаяся”, “недохристианизированная” (а шведы – до-..?) – избыток “недо”, “непро” и др. настораживает, но не настолько, чтобы не помечтать.

Станем обходить все острые – то есть, больно режущие моменты. Например, тот, что нормальное национальное самоутверждение – суверенитет – одна из наиболее грязных вещей в мире, поскольку “предшествует праву”. Россия не получила и никогда не получит ни от кого разрешения на тот набор инструментов для утверждения суверенитета, которым утверждались все без исключения суверенитеты в Мире...

Но не кажется ли все-таки странной чем-то мысль: “Россия страна как все”? – за остатком тривиальности, не требующей никаких заверений (страна Россия принадлежит к родовому множеству стран)?

Не кажется ли, что сам этот вот пыл, – с которым, заметь, не впервые в русской истории после Пушкина, Чаадаева, Плеханова, Ленина заявляется об особенной, нигде миру неведомой добродетели “быть страной, как все страны”, “смиренно занять свое (подразумевается: скромное) место среди передовых наций”, – сам этот пыл чуден, заставляя задуматься, отчего так важно для этой “нормальной страны”: как все она или не как все?

Нигде суверенитет столько не значил, нигде к нему не подтягивались такие могучие мировые ресурсы. И только здесь, в суверенном национальном государстве под ядерным щитом, он по-прежнему сомнителен.

* * *
Травма России – скудость припоминаний. Нехватка истории, вневременье. Она все честно пытается понять, “как оно было?” – но ведь цивилизации не живут тем, что было – цивилизации живут припоминанием избранного.

Американцы припоминают не столько Гувера и нефтяных баронов, сколько Библию и Вашингтона. Англичане припоминают не Эдуарда, а греческую классику и королеву Викторию.

Россия должна создать свое припоминаемое. И тогда она вновь сможет быть.

После Гефтера невозможно писать “прошлое было”, “история была”: это грамматически неправильно. Прошлое и история существуют и движутся у него не в прошедшем времени, а как-то иначе. Прошедшее время – не “прошлое”.

Быть свободным от самого себя для человека, по Плотину, значит “быть раньше самого себя”. Не здесь ли творящая и освобождающая сила прошлого? Быть свободным – быть прошлым. Быть преждевременным и прежде-современным.

* * *

Россия больше всего остального мира. И именно потому легко признаться, что она – полная дура во всем, что касается знаний о мире.
Запад – волна за волною точащий тверди прибой, сплошные, быстро твердеющие наплывы труда, осажденные из свободы в быт, в государство, в ландшафт, в здешнего человека. Ячеистые пласты, соты утвержденности... Мы же страна, которой вдруг овладела странная тоска от нежеланья знать. Новые русские либо не понимали, что молодежи нужно учиться, либо думали, что это происходит где-то там, само собою, без нас и без наших расходов.

Каждый день мы отстаем от западных стран на десятки изданных (ими) и не прочитанных (нами) книг. Каждый день каждый наш школьник не узнает того, что в этот же день выучивает их студент колледжа.

Сегодня у нас “ничего нет”: нет даже умного описания собственного ландшафта, и за этим без– и недо-умием кроется без– и недо-любие. Но в этом духовном “ничего” живут, и выживают. Не убивать же их?

Нет сегодня ресурсов, которые нам не нужны.

Нет наследства, от которого наверняка стоит отказываться. Но и притязаний слабого на некогда брошенные имена (а с ними – и на имения!) – никто в мире не примет и не извинит. Наследование связано с долгами; с родом – генезисом, и принятием происхождения в культуре. И вот здесь хуже всего.

Процессы в России чудовищны оттого, что исчезла продуктивная cреда идей – сообщество задачи, сообщества цели, сообщество дела (три сообщества в едином!). Нет причин мыслить, нет поводов разговаривать друг с другом на этот счет. То, что ныне творится с Россией – рывки децеребрализованного существа, с удаленной корой полушарий. Единичные усилия интеллектуалов спасают только их самих, и актуализироваться могут только при восстановлении коры.

Предстоит собирание русского ума, на людях и в общении с ними. Центром такой работы в последние годы жизни Гефтера становилась мало-помалу для меня Русская программа. Состав ее – внимание к Миру как контекст любой внутренней дискуссии. (Россия идентична и хорошо себя чувствует только в предстоянии Миру.) Отказ от стилизации, от интеллектуальной моды на сленг – попытка говорить об идеях и ситуациях по-русски. Попытка интеллектуально существовать в русском языке. В прессе и журналистике – это начало открытой борьбы за альтернативность. За возвращение слову и мысли их статуса, их простых прав.

* * *

Русская растерянность носит не политический и не эмоциональный характер – она “хорошо организована”, закостенев в формах российского интеллектуального рынка.

Интеллектуальный ресурс России сегодня довольно странно структурирован. Это образованское начало – все еще мощное, хотя оно же чаще является тормозом. Это способность читать, получившая чудовищно мнимое, одно из наиболее мнимых в России видов насыщения. Трагические последствия здесь имела ничтожная случайность: лидирование журнализма в перестройку, создавшее из СМИ квази-идеолога и квази-аналитика (“экспертно-аналитические центры” стали Пролеткультом или РАППом для новых русских). Само это лидирование имело в основе книжность нашей буквенной цивилизации – при неповоротливейшем издательском цикле: в перестройку тот засбоил, а толстый журнал, поерзав задом, сел в кресло властителя дум. Под занавес, когда все устали думать, место публициста из журнала занял комментатор теленовостей.

И наконец, Москва.

Москва сегодня – стратегический плацдарм суверенитета, место рывка; плохое, но единственное реальное. Пружина этого проблематичного суверенитета еще должна распрямиться. Не так “столица России” (этого как раз и нет), как столица русских.
Фактически, “московский феномен” имеет в основе тот стартовый набор, которого москвичи лишили других: образование, языки, связи, свободный доступ к иностранному и неограниченное распоряжение ресурсами советского наследия (в ликвидной форме). Бандитская, мерзкая, обожравшаяся Москва – город опасных людей, остров силы и риска, награбленных и отовсюду стянутых средств – возможный ответ на вопрос “зачем было все это?”. Здесь с России взяли оброк на русский ХХI-й век. Взяли на правеже и без возврату. Но может быть, русское еще раз начнется с московского?

* * *

В составе нынешней духовной ситуации русских недостает инстанции коры головного мозга – места обдумывания и обсуждения общей жизни. При жизни такое место было подле Михаила Гефтера. Его нет, и жить мысля придется без столь могучего повода, как он. С Гефтером и СССР рухнул интеллектуальный строй, исчезли порядок и метод озадачивания субъекта. Мы ослабели умом (хитрость пока не в счет). Теперь надо взять смелость высказывать всякую затаенную мысль вслух – таков путь от “размышлений” к идеям.

Цивилизации конца века несопоставимы, зато сопоставимы их проблемные напряжения, их гео-разломы, их манеры относиться к собственным вызовам. Новый постисторический Мир возникает где-то здесь – в пространстве цивилизационной и мировой недостаточности старых и новых субъектов. И то, что я ищу в журналистике, не кончается на “Веке ХХ-м” – это Русский журнал. Принципиальное изменение относительно старого “Века” – появление межцивилизационной сравнительности.

Да, у нас были герои, была история, есть традиции и привычки... И многое из этого нужно не столько “вспомнить”, сколько забыть, – чтобы попытаться войти в мир русскими, и встретиться однажды, быть может, и со своим прошлым. (Прошлое тоже, кстати, никому не гарантировано, как и будущее).

* * *

Можно и дальше жить у себя дома как в джунглях, только из передач узнавая, что еще с нами сделали. Но если в этом веке возможно было “что угодно”, это не только мандат на злодеяния. Это были еще и – Израиль, Китай, Турция, Тайвань – выдуманные, и затем воплощенные в жизнь страны.

Есть право придумывать иные условия жизни, чем оставленные тебе судьбой и соседями. И мы вправе выстроить Россию по иному принципу строя: чтоб не бояться более. Мы поселимся у себя в России, как в стране, где не страшно жить.

Ясно видна диагностическая сверхзадача русской программы для России. Предстоит заново выработать концепцию культурной жизни в РФ – на основе описания непустого пространства сложившегося “русского”, чем явно не стало “включение в мировую цивилизацию”. Русские выдумщики нашли иные включения, и ничего – живут.

Мы начинаем с тем, что имеем и с теми, кто готов, не дожидаясь ничего и никого. Те, кто уже сегодня готов к другому (не самые лучшие, не самые умные, не лучшие говоруны, не выдающиеся успешники...) – и есть участники Русской программы.

* * *

Итак, “возвращаться”? Мне ближе однокоренное – возвращать.

Россия стала маленькой, темной, ничейной. Она другая, чем проклятая нами и иная, чем управляемая “ими”. Она сама по себе. Но как она ни тесна, именно эта Россия уже полита собственной кровью. За нее уже плачено жизнями не только случайных жертв – за нее отдают жизни. Смертями эта Россия выкуплена у случайностей своего появления – и прирастает, приживляется к имени собственному.
Несомненно, что какая-то Россия уже есть – не ельцинская, не беловежская, не “постимперская”... Ее так же можно “потерять”, как две-три предыдущие – и будет кому оплакивать. Ей надо помириться с людьми, которые в ней поселились, живут и останутся жить.
Она должна для них проясниться.

Я бы сказал просто, тихо сказал бы: страну надо вернуть. Здесь ведь неплохо жить, признаться, вот и обоснуемся здесь. Еще не раз станет жутко; будет и страшней, чем теперь. Нас ждут плохие новости в долгом ряду скудных, жестоких лет. Сменятся люди, и иные из них будут нам отвратительны. Но ясно станет, по крайней мере, из-за чего собственно мы умираем. А пока это знают одни убийцы.