021 Г.П. — С.Ч. (I)

* * *
В имени Русского института слово “русский” не вид боевой раскраски – на страх “нерусским”. Русское в Институте – это, собственно, русские трудности. Ибо сегодня именной смысл слова нарушен, и простодушно пребывать в этом имени нельзя.

* * *

Есть трудность быть русским. Говорить по-русски, даже зваться русским – трудно, и эта трудность все нарастает, громоздится на повседневные, и невозможно жить, не именуя и самому при этом не именуясь.

Крушение СССР, утянув в Лету “советское”, не вернуло русскому его прежних прав. В этом имени сегодня звучит не столько идентичность, сколько забота об идентичности. В нем нет простодушия, сплошной вызов – именем потерянного достоинства. Фактом стала сама эта потеря, и она больше отличает русского, чем старое имя; отличает, но не роднит. Мы не столько русский народ, сколько вид, потерявший имя, – даже этим не объединенный в сообщество.

Безъязыкое и безымянное государство ведет в своих пределах войну, а ведь война – крайняя форма испытания суверенитета. Людей, обреченных войне, которой ни их язык, ни их воспитание, ни их культура и власть не дают объяснения, фактически подталкивают к варваризации. То последний оставшийся, темный путь в безграничьи, в скудных землях, не смеющих соотнестись на собственном языке с собственным прошлым. В жалком человеке, избегающем солидарности даже на речевом уровне – русскоязычном уроде в массе нерусскоязычных россиян.

Мы можем потерять свою страну, – Россией она будет при этом называться или как-то иначе. Останется сумеречная зона, где зачем-то говорят на порченном русском, как ныне балакает Брайтон Бич на языке, принадлежавшем некогда великому месту, откуда ушли, так ни к чему другому и не пристав.

“Русское” сместилось в поле препирательств, административных определений; его осевая роль в русской культуре уже несущественна. Имея дело с опустошенным собственным именем, словом-чучелом, культура избегает именовать себя русской, и бежит всех связанных с этим трудностей. Она забредает в псевдонимику, вытравливая в себе навык спрашивать. Она бросает человека, а тот привыкает без нее обходиться. Уже не нужна школа, не нужна и книга, написанная по-русски. Русская варваризация этих дней – смывает имена.

* * *

Она смывает и прошлое.

Непродуманная, трусливо обойденная в 1991 году задача преемства новоставшей России сегодня мстит нежеланием гражданина сжиться с государством. Случившееся, и ни в какой ряд не вращенное – не привилось.

Кому наследует новая Россия: дофевральской России-империи? Кратковременной Российской республике – имперской демократии весны-лета 17-го года? Октябрьской Р.С.Ф.С.Р.? Призрак ее воскрес было в 1990-1991 гг. и, собственно, только он один и вытекает из денонсации Союзного договора 1922 года. Или все же покойному СССР – сверхдержаве, победителю Второй мировой войны и соучредителю ООН?

На этот вопрос не стали отвечать, предпочли самый странный в правовом отношении вариант СССР-РФ, то есть правопреемство от интернациональной сверхдержавы к национальному государству, отчуждая новое государство от всех его исторических и культурных символов разом.

Источник крушения советского идеализма в перестройку – попрание “русского”. До “советского” русское было всеобъемлюще. В теле советского оно стало альковным, частным и слегка оппозиционным обособлением круга “наших”. Этнические манипуляции (включая историю с “внутрисоюзной суверенной Россией”) окончательно политизировали русское имя, сделав его просто непригодным для глубинного личного исповедования.

“Советское”-то и сузило, ограничило “русское”! А вослед явился казенный обормот “россиянин”, о котором до того не слыхали и который, как йети, никому не встречался. (Написана уже и кантата “Не русский я, но россиянин” – для исполнения в протокольных случаях). А представь Америку, житель которой больше не смеет зваться американцем, но только “американером” или “американменом”.

Из цивилизации вынули штифтик, и головоломка-рубик распалась. Русское не было опрокинуто силой, не было подавлено. Русское обезлюдело.

* * *

СССР был жесток и человечески несправедлив; за это мы дали его погубить. Но сломав СССР, поломали и мировой порядок – послевоенное, тоже несправедливое мироустройство, где скрученное биполярностью, билось под гнетом Лихо. И вот, мы все в другом мире, – где вовсе нет шкалы “справедливого”, смыта и смещена градуировка, и только сила сильных да мошна богатых признаны за какой-никакой аргумент.

Это не добрый к нам мир. Это мир людей, к нам вовсе не расположенных, помня о нас что-то злое и повидавших нас во зле. Это мир, где были и еще будут попытки нас вовсе стереть из карт: нет страны – нет проблемы. Новый мир иррационален – мы и оживили это иррацио сами – “черное зеркало”, кривой образ России. Что же теперь, биться с зеркалом? интриговать против теней?
Сегодняшняя вражда к миру за то, что он якобы источник помех нам как русским, повторяет ужасную ошибку – недавнюю нашу измену СССР. Мы ничтожны без Мира. Есть родство русских в немыслимости жизни без душевного устроения Мира. И однако мы уже готовы вновь испытать Мир на прочность, как давеча пытнули СССР!

...Мириады живых связей – их так недолго разрушить. Не так ли повалили “империю зла”? Нужно это России, хорошо это нам?
То, что мир полон мерзостей, не оправдывает его разрушителей, – и не в помощь роющимся в обломках, на помойке нового мира. Отныне власть правит не именем опережения, а именем навсегда закрепляемого отставания. Нам велено занять место в спецклассе для “трудных подростков”, с неясной перспективой быть когда-то принятыми в чистое общество – в случае, если понравимся господину инспектору.

Спросите в Гарлеме, часто здешних подростков за послушание принимали в Беркли? Видов на “Стой! Руки за спину!” у них как-то больше...

* * *

Ясно дело, живем сегодня мы мелко, гнусно и мизерно, гнусностью отличаясь от соседей по глобусу. – “Величие”..! Глянь-ка на русского на стамбульском базаре: турецкоподданные в сравнении смотрятся викторианскими денди.

Газеты, сочащиеся злоумием, журналы, отсыревающие в слюне и сперме, – что здесь говорить и кому, и что обсуждать?
Мы накануне незамечаемого нами, страшного сдвига: потери заинтересованности со стороны последнего интересанта: цивилизации Запада. Не веря своим глазам, чувствуем, как по кирпичику подрастает Стена – предел, у которого пожизненно суждено копошиться нашим детям.

Да, есть “проблема России” как вызов и как проблематическая возможность, но в отсутствие ответа на этот вызов – возможность закрыта. Запертая, ситуация становится безальтернативной, сьезжая к просто безвариантной. Уходя из этой ловушки, Россия должна бы в бешеном темпе предлагать идеи – не “о России” и, ради Бога, никого не уча.

Задача Русской программы – восстановить русское без кавычек и псевдонимов. Смею думать, именно этим занимался я в кругу “близких по жизни”, где ведущий был М.Я. Гефтер. Задача была недопоставлена, и в итоге недорешена. Недорешенная, нашла себе в мире обильную пищу, да пошла чумой на просторе косить страны и имена. Но ее еще можно выловить, найти формулу, поставить, а не успев решить, передать дальше в “плодотворной нерешенности” – то есть, в отпертом виде – как “добавку”, добавочный контур альтернативности. Так мое поколение получило в конце 60-х давящую мысль о конце СССР, и угроза этого, став кровью поступков, ввела в иную страну Россию.

* * *

Бывают беды худшие и поражения горше. Но подъем всегда начинается с того, что возникает воля осмотреться, счесть оставшееся – и опереться на избранные начала.

Русский человек почти уже смыт, и кто хочет, может тешиться его сменой на “россиянина” – статистическую неопределенность, внутри которой спрятан условный “русский”, противопоставленный всем и всему на свете. Для него кончилось время русской истории, и сломан ее анкерный механизм – зубчатка необратимостей.

Время ушло, его носят в чужих ландшафтах иные силы, он может раствориться в любую минуту. Наша работа состоит в том, чтобы попытаться приготовить себя и свою страну к этому имени – вновь, ибо места ему пока нет. Поэтому мы применяем здесь это имя не к себе, а к своему вопросу о месте и времени. Русское следует воссоздать, хотя бы как вопрос, временный протез выживания.
Почувствуем риск русского, приготовимся к нему. Рискнем именовать, не именуясь.