020 Русь как Речь

Мы живем в стране, где присутствуют в той или иной концентрации все три главных идеологии XX века, а также все три исторических утопии. Поэтому мы разделены как никто и никогда, и поэтому, стоит кому-то предложить какой-либо светлый идеал в качестве новой руководящей идеи, как раздаются свист, улюлюканье, хихиканье, недоуменное шипение и зевки. Похоже, ни одна из подобных попыток уже никогда не увенчается здесь успехом. Означает ли это, что впервые на памяти человечества возникло общество, которое принципиально отвергает любые социальные идеи — хотя бы в виде общего взгляда на мир? Которое желает “жить, чтобы жить”, и сверх этого принципиально ничего не хочет хотеть? Которое готово ограничить горизонт людей игрой на фондовом рынке или (если уж они такие отсталые) производством каких-нибудь чугунных болванок? Конечно, такого никогда не было и, по-видимому, не будет.

Урок – в ином. Для того-то нас и раздели, и вытряхнули из всех идеологических оболочек, привили нам оскомину и отвращение к любой идеологии традиционного пошиба, для того на нас наслали всеразъедающий постмодернизм, лишь подогревший отечественную традицию самоедства, ерничества и стеба, – все для того, чтобы мы поняли: единственная наша неснимаемая шкура, наша неотменяемая идентичность и есть эта самая “русскость”. Но понимаемая не в архаико-этническом смысле, как лапти, квас или дегенеративная харя былинного ария с этикетки пива “Россиянин”.

Неистребимая определенность самоопределения, с которой человек Метаистории родится и в которой умирает, это принадлежность к традиции, культуре и цивилизации, которая говорит на определенном языке. Единство не в крови, не в почве, а в духе. Русь как Речь.
Смотрите – Пушкин, как говорится, “наше все”. Он наш главный национальный поэт и создатель современного языка. Но Пушкин, как известно, по происхождению эфиоп. Это почему-то не травмирует ничьих патриотических чувств. Это нормально. Абрам Петрович Ганнибал, объявившись вместе с целой толпой инородцев при дворе московского царя, тем самым уже предвосхитил ныне очевидное: самоидентификация, связанная с этничностью, то есть с племенем и родом, осталась навсегда в истории.

Нам предстоит либо распад, либо новая идентичность, внутри которой понизится статус тех различий, что кажутся ныне непреодолимыми, и найдется достойное место и важная роль для русских либералов, корпоратистов и коммунистов. Об этом – моя повесть “Кальдера Россия” .

Но с Пушкиным связана и совершенно другая проблема, с решением которой придется обождать аж до самого исхода Метаистории. Пушкин непереводим ни на какой из языков. Это особо тяжелый случай, и он позволяет понять некоторую незамечаемую в своей очевидности вещь. Все попытки перевести Пушкина ни к чему не привели. Европейцы читают, пожимают плечами: “The City of the Plague” … Дон-Жуан … Очень мило. Мусульмане заглядывают: “Подражание Корану” … Как трогательно.

Некий дух, существующий в стихии каждого языка, испаряется, едва завидев толмача. Любой настоящий переводчик скажет вам, что подлинная поэзия абсолютно непереводима. Проза – чем гениальнее, тем безнадежнее попытки ее переложить на музыку иной речи. Потому что каждая фраза, каждое слово, каждый оборот для носителя речи отзываются сложнейшей сетью ассоциаций, аналогий, оттенков, намеков, которые абсолютно непередаваемы, непереводимы, потому что полных аналогов не существует. Тексты эсперанто напоминают инструкцию к пылесосу, они безвкусны, как картон.

Единственный (и, кстати, естественный) способ создания всечеловеческого единства сегодня представляется безнадежной утопией. Это достижение такого состояния, когда каждый будет свободно владеть всеми известными языками, в том числе и умершими, интуитивно и подсознательно схватывая все их нюансы. Сейчас это невозможно, хотя прогресс современных технологий изучения языков подсказывает, что подобное мыслимо. Но только на такой почве можно будет перейти к прямому творческому сопоставлению и синтезу “национальных идей” во всех сферах искусства, религии и науки. Лишь тогда осуществится общечеловеческий идеал. Однако все это – в последней из социальных эпох развития человека, уже за рамками Метаистории.
Нам же еще только предстоит в нее войти.