011 Прорыв в метаисторию. Идеократии двадцатого века

В первой половине двадцатого века общества Традиции, Культуры и Цивилизации, охваченные пассионарным порывом, предприняли отчаянные попытки воссоединения со своими утопиями. Между первой и второй мировыми войнами в нормальное течение истории прорвались сразу три идеократии – одна за другой. И нормальная История прекратилась. С тех пор она уже не возобновлялась. Сама первая мировая война была чем-то необыкновенно катастрофичным и не имеющим исторических аналогов. В ходе и в итоге этой войны возникла первая идеократия – коммунизм. Появилось несколько коммунистических государств. Долговечным оказалось только одно, где к власти пришел совершенно невиданный субъект – ВКП(б), “партия нового типа”, которая объявила, что на научной основе строит идеальное общество. На протяжении 20-30-х годов в нескольких странах – сначала в Италии, потом в Германии, Японии – возник ряд сходных между собой идеократий, чья идеология имела в своей сердцевине сословно-корпоративный идеал. И, наконец, на протяжении 30-40-х в США установилась третья великая идеократия, которая объявила, что ее идеалом и структурообразующим принципом является либерализм.

Бессмысленно пытаться сравнивать и тем более оценивать идеократии, покуда для такого сопоставления не построено понятийное пространство. С точки зрения любой из них остальные две предстают дуальным воплощением мирового зла, двумя тайными союзниками. Можно просто констатировать, что явление каждой из них было связано с катастрофическими событиями. Довольно очевидно, что и чисто внешне они похожи. Это впрямую касается и суперсовременного, высокогуманного либерализма. На взгляд бывших советских граждан (с их обостренным чутьем на любые идеологические идиотизмы), паранойя “политкорректности” стоит в едином ряду с идеопсихозами позднего сталинизма и неповторимой шизоидностью журнала “Новая Корея”. А махровый, откровенный идеологизм фильмов Голливуда, действие которых добрую половину времени протекает в зале суда, живо приводит на память участь тоталитарных киногероев, по полфильма вынужденных торчать на партсобраниях. Трагикомедия с участием многострадального Клинтона и несчастной Моники, где в центре коллизии не долг, не любовь, не измена, а установление наличия или отсутствия ложных показаний – ну не сюжет ли это классического производственного романа, где чувства героев суть лишь фактор повышения производительности труда и к тому же полностью зависят от того, троцкист ли он, арийка ли она? Для любого человека с советским прошлым, как и для немца с довоенным опытом все это – deja vue.

Безбожных и антигуманных утопий не бывает. Бывают преждевременные и несвоевременные идеократии. Все идеократии похожи, каждая жестока и бесчеловечна на свой лад, хотя и в совершенно разной степени. По чисто статистическим показателям коммунизм, безусловно, лидирует с отрывом. Первая идеократия, которая актуализировала древнейший, архаический идеал братства (“Человек человеку друг, товарищ и брат”) была, конечно, самой зверской и варварской, истребила максимально возможную, полпотовскую долю собственного населения. Вторая, реализующая феодальную утопию справедливости (“Каждому – свое”), по этому количественному критерию явно уступает. Фашисты уморили в концлагерях во много раз меньше жертв, чем коммунисты в ГУЛАГе. Хотя, как и многие, полагаю, что такие оценки неуместны, но цифры есть цифры. Кроме того, вторая идеократия не уничтожала на корню классы землевладельцев и капиталистов, не вела раскрестьянивание (за отсутствием предмета), там вместо тоталитарной социальной однородности имело место некоторое сословное разнообразие, внутрикорпоративные ограниченные свободы и т. п. Естественно, с современной точки зрения жизнь и в этой идеократии была кошмаром. На таком фоне третья идеократия – знавшая, впрочем, и маккартизм, охоту за ведьмами, электрический стул для коммунистических пособников, зверства спецслужб (к счастью, не у себя дома) – выглядит истинным царством свободы.

Понять, почему это так, отчасти помогает графический образ. Любое историческое общество представляет собой трехслойный пирог, включающий пласты традиции, культуры и цивилизации. Но можно представить его и как трехэтажный дом, где потолок этажа цивилизации соответствует фукуямовскому “концу истории”, границе метаисторического зазеркалья. За ней – три новых этажа-утопии, подлежащих освоению и заселению.

Либеральная идеократия в этом смысле была в наиболее выгодном положении. Обществу цивилизации, чтобы пробить потолок, пришлось всего лишь встать на стремянку, которая опиралась на вполне материальное основание. Ее утопия “Свободы” оказалась самой поздней и наиболее приземленной, укорененной в реальности. Обществу культуры, чтобы дотянуться до своей утопии, приходится делать прыжок высотой в один исторический и один метаисторический этажи, чреватый разрывом социальных связок и гибельными травмами. Обществу традиции (каковым во многом была Россия, где 95% населения жили в крестьянском укладе) в порыве к своей утопии пришлось совершить головокружительный скачок сквозь четыре эпохи, на котором сломали себе шею все правящие классы и все революционеры, а большинство населения провалилось в пропасть.

Не случайно к настоящему времени первые два идеократических субъекта практически развалились, уцелел пока только либеральный субъект.