07-01. Рационализаторы, новаторы и диверсанты

Алексей Чадаев: Давно известно: если книга слишком опережает время, её никто не читает, полагая фантазией. Если соответствует времени – опять же никто не читает, потому что всё, разворачивающееся вокруг, можно увидеть своими глазами. Поэтому оптимально писать о том, что будет завтра – но не сегодня и не послезавтра. Эта формула значима не только для книг, но и для всего, что по последней лингвистической моде мы зовём «инновациями».

Сергей Чернышёв: В этом смысле любые технические новинки абсолютно безнадёжны в качестве источника выгоды. Серьёзным инновациям требуется для реализации лет 15-25. Бизнесмену же заработать удаётся на проектах, опережающих спрос не более чем на год (а предприниматель во мне подсказывает: лучше даже на полгода!). Технология DVD была практически готова за два десятилетия до массового сворачивания VHS-производств. Тем не менее, до сих пор во многих домах и на прилавках стоят видеомагнитофоны, продаются видеокассеты. Мотор-колесо Шкондина внедряют уже три пятилетки. И дело тут вовсе не в саботаже масонов-ретроградов. Множить примеры можно без конца. Важно поточнее определить, знаком чего они являются.

А пока запомним тревожную мысль: хотите что-то заработать, сделать успешный бизнес – держитесь как можно дальше от любых технических инноваций. Можно угробить жизнь и лишь из гроба узреть, как изобретённая вами гравицапа наконец-то пошла в серию.

А.Ч.: Тут легко впасть в противоположную крайность – объявить всех кулибиных опасными алхимиками…

С.Ч.: Опасность представляют не алхимики-ботаники, а рационализаторы и новаторы. Гениальный образ алхимика создан в 1983 году в фильме Овчарова «Небывальщина». Русский национальный характер там воплощён в троице: дурак, солдат и изобретатель. Изобретатель всё время творит в сарайчике новые поколения летательных аппаратов, раз за разом рушится в болото, его выпороли – а он опять колдовать к наковаленке... Он – чудак, а чудаки не опасны.

Но едва дилетант легализуется в качестве «рационализатора» – шерсть у окрестных собак становится дыбом. Вспомню одну забытую историю советских времен, её мне рассказал непосредственный участник, крупный учёный-конструктор. В то время он руководил госкомиссией по расследованию авиационных аварий. Случилось так, что в первый же год эксплуатации почти одновременно разбились три новых большегрузных турбовинтовых «Антея». Остатки двух не нашли, а третий развалился над Пакистаном, в сухой пустынной местности. По нашей просьбе дружественное (тогда) пакистанское руководство построило цепью пару тысяч трудящихся и дало жёсткую инструкцию: прочёсывать полосу падения, собирать абсолютно все предметы, не характерные для пейзажа, и отмечать, где что лежало. Таким образом, удалось собрать все обломки разбившегося лайнера.

Аналитики, изучавшие телеметрию «чёрных ящиков», зарегистрировали три отказа перед самой катастрофой: пробой топливной магистрали, дренаж в канале со сжатым воздухом и замыкание в проводке. Кто-то из комиссии по расследованию аварии обратил внимание: все три отказа произошли одномоментно. Когда точки отказов нанесли на макет самолёта, выяснилось дополнительно, что все три находятся в одной плоскости. В ходе мозгового штурма догадались: она совпадает с плоскостью винтов... Оказалось, по непонятным причинам лопасть одного винта, найденная среди обломков, оторвалась и пробила борт самолёта.

Позднее комиссии удалось раскрыть тайну, почему лопасть оторвалась, хотя должна была отработать ещё несколько тысяч часов. Лопасти наших самолётов покрывали специальной лентой, пропитанной веществом, препятствующим обледенению. По регламенту для этого нужно было использовать специальный наматывающий станок, причём лента заранее подбиралась строго определенной длины и наматывалась под определенным углом, чтобы закончиться точно у основания лопасти. Но тут объявился рационализатор, решивший, что это слишком сложно и нетехнологично. В соответствии с двадцатирублёвым рацпредложением ленту стали просто сматывать с катушки и, дойдя до основания, отрезали ножичком. В результате в одном случае из десяти на поверхности винта образовывалась невидимая глазу микроцарапина. Но поскольку в этой точке нагрузки на металл огромные, то лопасть вместо тысяч часов отрабатывала сотни – и рвалась.

Это – типичный рационализатор, один из миллионов, чьи изобретения в соответствии с политикой партии централизованно ставились на учёт и принудительно внедрялись. Для общества рационализатор зачастую – убийца в прямом или косвенном смысле. Почти вся страна годами ела из эмалированных кастрюлек и мисок, от которых отлетала эмаль, и это пятнышко становилось источником отравления тяжелыми металлами…

А.Ч.: … по сей день кушает.

С.Ч.: Впрочем, как говорил мой учитель: что не полезно, то не опасно. Не будь убийц-изобретателей, не появились бы и многие ценные вещи. В принципе, и среди новаторов находятся светочи прогресса, чьи изобретения играют судьбоносную роль.

А.Ч.: А новатор – кто-то другой, отличный от изобретателя?

С.Ч.: Новатор круче. Он социально озабочен. Он идёт в партийную организацию, заводоуправление, ЖЭК, требуя жить по-новому и немедля внедрять новые приёмы труда токарей-карусельщиков, мотальщиц или травильщиц… Новатор – вот кто доподлинно страшный человек. Он считает должным «внедрять достижения научно-технической революции» – так это называлось по-советски. При этом он ломает свою судьбу и судьбы близких, корёжит отлаженное производство, по факту пытается выковырять из тела общества целый жизненный уклад, сложившийся вокруг старой технологии.

А.Ч.: Проблема инноваций и инновационного развития – это в первую очередь проблема носителей специфического прогрессистского пафоса: ценой жертв уходить от старого – ветхого, нерационального, к новому – современному, лучшему.

С.Ч.: Без пафоса тут никак. Но без пафоса и дети не рождаются. Ведь первые 25 лет от ребенка одни заботы да расходы. Поэтому Всевышний и послал нам род социального безумия – пафос продолжения рода. У Лема есть сюжет про препарат «отвратин». Герой, кто-то из предков Йона Тихого, счёл, что надо радикально развести акт зачатия – сознательное гражданственное деяние, жертву на алтарь общества – и сопутствующее ему никчёмное вожделение. Он изобрел средство, которое внушало отвращение к сексу, но при этом не прекращало действие детородных физиологических механизмов. Поскольку общество не спешило оценить инновацию, он подмешал «отвратин» в окрестные колодцы – и благодарные соседи забили его кольями.