129 8. Природное, экзистенциальное и социальное неравенство. Превращение разделения труда в предмет деятельности

Я бы рискнул несколько уточнить здесь Дюркгейма. Наряду с природным и социальным, есть еще и экзистенциальное неравенство, которое пока Дюркгейм также не дерзает устранять.

Природное неравенство — это генетическое разнообразие, когда вы можете получить или не получить те или иные задатки той или иной формы деятельности. Вы можете быть от рождения необычайно талантливым композитором, и при этом бездарным художником, или способным к языкам, но не способным к игре на бильярде. Положим, это предопределено генетически. (Только это надо еще тщательно проверить, а то валят на генетику все, что попало). Главное, чтобы человек мог развить в себе то, к чему он природой предрасположен (если он рожден, например, композитором — важно, чтобы ему в детстве не сломали пальцы).

Но есть и экзистенциальный тип неравенства, так называемый экзистенциальный опыт. У каждого своя судьба. “Нас всех подстерегает случай”. Вам могут выпасть с переменным успехом те или иные формы переживаний, Откровений. Скажем, одному из вас явился Никола Угодник, а другому — нет. К сожалению, это вопрос не к обществу, а к Николе Угоднику — он является когда и кому захочет. Одного озарило Откровение, другого — нет. У кого-то в детстве погибли родители. Кому-то постоянно везет в любви. Вопрос о том, насколько это справедливо, относится скорее к сфере богословия, чем общественных наук. Но если это и несправедливость, то она не имеет социального характера, и мы ее покуда оставляем в стороне.

Итак, мы смирились с тем, что у нас разные гены, разный экзистенциальный опыт (судьба, опыт переживаний). Но Дюркгейм призывает не смиряться с неравенством социальных условий реализации генетического и экзистенциального потенциала, который заложен в нас природой, Богом.

Все это в совокупности означает, что в обществе, по Дюркгейму, должен быть осуществлен переход от производства и воспроизводства вещей к воспроизводству и производству человеческих способностей (в частности, способностей производить эти вещи). Дюркгейм пишет об обществе, которое производит людей, а не вещи. А эти люди уже в свою очередь способны производить вещи, но в разной степени и разные.

Дюркгейм считает, что общество должно позаботиться о том, чтобы производить людей со способностями так, чтобы эти способности в объеме, данном генетически и экзистенциально, дополнительно не портились. Последовательное развитие идеи социальной справедливости, по Дюркгейму, до логического конца означает последовательный переход к производству и воспроизводству людей, обладающих определенным набором способностей.

Иными словами, должен быть осуществлен переход — превращение всей системы разделения труда в предмет деятельности. Дюркгейм говорит, что есть разделение труда, доставшееся нам первоначально как данность, независимо от нашей воли. Проведение до конца принципа справедливости применительно к регламентации приведет к тому, что мы превращаем это самое разделение труда в предмет.

Или, возвращаясь к терминам из первых лекций, мы должны взять разные формы деятельности, формы производства (технологические, организационные, экономические) и в определенном порядке превратить их в предмет и перепроектировать, так, чтобы лица, вовлеченные в технологию, в организацию, в экономику, сами производились такими, чтобы имели все возможные способности к этим формам деятельности. Вот к чему призывает Дюркгейм! Можно сказать, что он призывает к выстраиванию экономики, организации, технологии производства производящего человека.

В терминах Гегеля или младогегельянцев это означало бы “производить человеческую сущность”. Сущность человека — это не все на свете. Есть бытие человека, есть понятие человека и, в частности, есть человеческая сущность (т.е. сущность — лишь один из аспектов человека). В советской школе мы молитвенно повторяли тезис Маркса: “Сущность человека есть совокупность всех его общественных отношений”. Надо сказать, что сама эта формула не изобретена Марксом, а заимствована им через Фейербаха у Гегеля.

Но что такое “совокупность всех общественных отношений”? Общественные отношения — это, в частности, отношения технологические, организационные и экономические. Моя сущность — совокупность всех этих отношений. Иными словами, мое разделение труда и есть моя сущность.

Например, если я лошадь в чигире (лошадь, которая ходит по кругу, вращая ось, к которой может быть приделан насос, качающий воду) — это мои технологические отношения. Если под моим началом некоторое число подчиненных и я отвечаю за производство в цехе — это мои организационные отношения. Если я брокер, дилер или юрист, обслуживающий ряд фирм — это мои экономические отношения. Если я самозабвенно “шепчусь по углам” об Истине и Благе с несколькими учениками (как Сократ) — это мои гуманистические отношения. Все это — элементы и подсистемы моего разделения труда.

Разделение труда должно стать предметом деятельности… А чем оно было раньше? А раньше, напоминаю, оно было тем, что я назвал “игрой”. Ну, если быть более точным, тут должно быть не прямое отождествление этих понятий. Скажем так, оно было связано напрямую с социальными играми. Разделение труда реализовывалось в наборе игр. Я играл в игры под названиями “война”, “политика” и “рынок”. В результате этих игр я получал в каждый момент то или иное разделение труда, которое в целом от меня не зависело и менялось не зависящим от меня образом.

К примеру, моя роль в разделении труда в одну эпоху определялась указом Хаммурапи, а в другую — “конъюнктурой рынка”. Разделение труда между сотрудниками организации было для них чем-то текучим, неуловимым, зависящим от капризов начальства и ударов судьбы, оно не было фиксировано регламентирующей документацией. Она появилась повсеместно лишь во второй половине двадцатого века. То есть переход в метаисторию из фукуямовской истории выражается, в частности, тем прозаическим обстоятельством, что из организаций, где не было регламента, процедур, вы попадаете в организацию, где они возникли, в мир, где ваше разделение труда шаг за шагом, все более и более дано вам в виде совокупности регламентации, а эта регламентация – вполне земная вещь, на которую вы все более и более способны влиять. Вот масштаб перехода.

А границу четко можно указать: в США вся эта кухня появилась в 30-е гг., после великого экономического кризиса, а на Европу стала стремительно распространяться в конце 40-х годов, после войны. Вот один из простых критериев, по которому вы можете узнать, доисторическое это общество или постисторическое. Вы просто приходите в организацию и говорите: “Ребята, быстренько покажите мне ваш регламент”. — “А что это такое?” – с изумлением спрашивает начальник. Тогда вы в свою очередь отвечаете: “Ну, понятно, парень. Ты все еще не слез с дерева”.

В рамках Истории, как нас учили, разделение труда независимо от наших желаний определяли некие “объективные исторические законы”, жестокие обезличенные социальные игры. В метаистории начинают действовать совершенно иные механизмы. Более подробно данная проблематика (она выходит за рамки нашего курса) обсуждается в книге “Смысл”.