108 1. Три интерпретации проблемы “конца истории”

Уважаемые коллеги!

В прошлый раз мне был задан гениальный вопрос, с которого и хотелось бы сегодня начать.

Смысл вопроса примерно таков. Мы рассуждаем здесь о постфукуямовской истории, о каких-то будущих формах корпоративного принятия решений, которых то ли вовсе нет на свете, то ли есть, но никто не знает, где их искать. Получается, что мы претендуем на то, чтобы заглядывать в будущее экономики и менеджмента и чуть ли не делать предсказания в этой сфере. Но разве не существует в культуре фундаментального запрета на подобного сорта вольное обращение с историей? Разве люди уже не договорились после неудачного эксперимента с предсказаниями Маркса, что бесполезно пытаться угадать будущие формы общества, и в частности формы экономики, менеджмента и т.д.?

Этот вопрос я задавал себе очень давно, и на него мы с коллегой В. Криворотовым дали в начале 80-х гг. вполне определенный ответ. Но я этот вопрос сейчас переформулирую несколько конкретнее.

Как мне уже приходилось говорить, Френсис Фукуяма[1] провозгласил, что в самых прогрессивных западных странах история закончилась. Правда, она еще не закончилась в джунглях тропической Африки и кое-где в Евразии. Однако все остальные страны постепенно подтягиваются к этому установившемуся окончанию, где все ясно и с бизнесом, и с менеджментом, где понятно, сколько существует типов ценных бумаг и каковы формы налогообложения. Но ведь это утверждение можно понимать совершенно по-разному.

Вариант первый. История закончилась в том смысле, что все мыслимые исторические формы обществ исчерпаны и нечему больше возникать: социальная эволюция завершена, ибо Господь Бог больше ничего сверх уже случившегося придумать не смог. Гегелю приписывают идею, что мировой дух воплощается, воплощается, потом вдруг доходит до прусского государства образца 1830 г., находит в нем свое предельное выражение (дальше просто ничего лучшего быть не может!), на чем и успокаивается. Прусское государство продолжает по частностям самосовершенствоваться в пределах нормы, а остальные подтягиваются к нему. Не в этом ли смысле следует понимать конец истории, по Фукуяме?

Второй вариант. История на самом деле не кончилась, но наше знание устроено так, что мы движемся во времени задом наперед, как раки, и глядим только назад. Поэтому какие бы понятия, модели, теории мы ни придумали, мы можем их применить только к тому, что уже прошло. Они только этого и касаются, и бесполезно пытаться повернуться и идти головой вперед — запрещено! Какая-то незримая сила держит нас за плечи и шипит в ухо: “Не поворачивайся, а то хуже будет!” Т.е. это запрет гносеологический, связанный с тем, как устроено наше знание.

И наконец, третий вариант, самый оптимистический. Мы движемся задом наперед исключительно по собственной дурости, трусости или невежеству. Т.е. в принципе культура не запрещает нам сказать кое-что о формах возможного будущего, но мы запуганы позитивистами, мы обожглись на молоке и дуем на воду. Некие строгие дяди пришли и запретили нам загадывать о будущих формах бизнеса и менеджмента, вот мы испугались и не гадаем.

Вопрос в том, в какой именно из названных трех ситуаций мы находимся.

При обсуждении конкретного, казалось бы, вопроса о том, какой факультет вам избрать —экономики или менеджмента, — мы сослепу бьемся о ту же философскую стенку, о которую сильно ушибся Фукуяма и все поклонники его многогранного таланта в нашей науке и журналистике. (Замечу в скобках, что его собственая позиция по названному вопросу, выраженная в позднейших работах, гораздо содержательнее, что первоначальная статья во многом была интеллектуальной провокацией.)