069 2. Проблема понимания, преподавания и интерпретации нового содержания

Второе, что я хотел сказать во вводной части — по поводу проблемы нашего общения и, шире говоря, – по поводу проблемы восприятия и преподнесения нового как таковой. Вообще-то я рискую вдвойне, решившись читать лекции младшему поколению студентов Высшей школы экономики, а не старшему. Конечно, ректор сказал мне, что первый курс — самый лучший, что конкурс был большой, что студенты талантливы...

Дело в том, что многие темы, о которых я буду рассказывать, являются дискуссионными и даже для меня самого не до конца проясненными. Это плод размышлений и работы группы людей в течение последних 20 лет. Эти вещи не попали в учебники, и многим совсем взрослым людям они представляются очень тяжелыми, сложными, зубодробительными.

Думаю, это не так, и вещи, о которых мне придется говорить, достаточно тривиальны. Я постараюсь излагать их просто, сермяжно, с веселыми примерами, хотя и не до конца уверен, что это получится. Но если это и станет возможным, то только благодаря вам. Поэтому в случае, если вы вдруг ощутите призрак какой-то непонятности или недоговоренности — скажите мне об этом, пожалуйста. Единственный способ довести понимание этих вещей до кондиции — обсудить их в такой аудитории.

Моя самая первая лекция 1975 года, о которой я здесь упомянул, называлась “Должен ли ученый быть журналистом?” и была посвящена сходному предмету. Проблема, с которой мы тогда столкнулись, заключалась в следующем.

Люди, которые сами что-то новое поняли или участвовали в создании оригинальной системы взглядов, науки или концепции, как правило, способны на очень многое, кроме одного: они никак не могут внятно и популярно объяснить суть своего открытия. В уме, сознании, памяти человека, который пришел к новым идеям, чрезмерное место занимает сам акт озарения, “инсайт”. Человек хорошо помнит тот уникальный способ, каким он добрался до открытия. К примеру, ночью ему явился Никола Угодник и нечто сказал. К сожалению, нельзя пригласить его с собой в аудиторию и попросить повторить то же самое для всех остальных. Надо было бы, используя достижения педагогики и ту или иную систему логики, протащить аудиторию от того острова знаний, которым она обладает, к новооткрытым островкам по дедуктивной дамбе логических выводов. Но творец на это не способен, потому что инсайт в его памяти занимает слишком много места. Он все время сваливается на тот прямой, ясный путь, которым получил это знание, и не хочет мучиться сам и мучить других.

Обычно это приводит к тому, что покуда жив основоположник, его учение излагается путано и мутно. А когда он наконец, ко всеобщему облегчению, умирает, появляются ученики, апологеты, которые быстро растолковывают суть учения во множестве брошюрок из серии “Библиотечка солдата и матроса”. Однако беда в том, что дух из учения ускользает и вместо него излагается та или иная интерпретация, которая, естественно, рано или поздно входит в противоречие с основами.

По поводу наследия любого классика (будь то Кейнс[4] или Маркс[5]) идет непрерывная перебранка. Каждые 30-40 лет возникают младокейнсианцы или младомарксисты, которые обвиняют интерпретаторов во всех грехах, совершенно справедливо указывают, что вместо учения излагается бред сивой кобылы, и требуют все ревизовать, вернуться к истокам и начать сначала. И в конечном счете они оказываются правы, они поворачивают учение основоположника новой гранью.

Коль скоро эта трагедия понята, она, должна быть, как говорят философы, отрефлексирована и снята. Т.е. нужно, наконец, чтобы участники акта порождения того или иного знания обрели способность излагать его суть, по возможности ничего при этом не теряя. Мы с вами будем участниками подобного сомнительного эксперимента. Что из этого получится — неизвестно, но, надеюсь, нам будет интересно, ибо неинтересно становится, когда заранее знаешь, что получится.