057 ИНСТИТУТ ИНОГО

Дорогие друзья! Вы, вероятно, заметили, что в ваших приглашениях написано: "в собрание Русского института", а не “на собрание”. Обдумывая эту формулировку, я припомнил лихорадочный блеск в глазах наших украинских братьев, с которым они настаивают, что надо говорить “в Украине”, а не “на Украине”. Я родился на Украине — с этим ничего не поделаешь, меня уже не переучить. Поэтому те, кто против лингвистических новаций, могут считать, что мы присутствуем на собрании Русского института в партийно-профсоюзном смысле этого слова.

Но кроме первого, "собрание" имеет еще второй, третий и иные смыслы (я очень люблю искать вторые и третьи смыслы, что часто к добру не приводит).

Второй смысл виден из словосочетания "Благородное собрание". Это — некая постоянная “тусовка”, клуб или салон, который время от времени собирается и с приятностью проходит.

Что касается третьего, в БСЭ можно прочесть, что один из конституционных органов КНР назывался "Собрание народных представителей". Возможно, как знать, через много лет Собрание Русского института тоже превратится в некий правящий орган, а учредители делегируют ему свои многочисленные полномочия и на сем благополучно и облегченно выдохнут.

Каждая из трех частей моего выступления займет не более 5 минут. Первая посвящена исповеди застарелого русского националиста. Во второй будет сказано нечто таинственное, эзотерическое о русском национальном самосознании. И в третьей, наконец, два слова о Русском институте (что это такое и с чем его едят).

* * *

В 1989 г. произошло знаменательное для вашего покорного слуги событие — в открытой печати впервые появилась статья, подписанная моим именем. Хотя писать прозу я начал с пяти лет, а стихи с семи, но вот дотянул с первой публикацией до 38 лет — спасибо гласности и перестройке! Потом эта статья в расширенном виде была напечатана в январском номере "Знамени" за 1990 г. под названием "Новые вехи".

И вот вскоре после ее выхода, — а дело, как вы помните, происходило в позднебронзовом веке (считая серебряным то, что принято считать), когда пророчествовали могучие и великие глашатаи русской рыночной идеи Клямкин - Нуйкин - Баткин - Шубкин, — я открыл "сакральный" журнал интеллигентов "Новый мир", стал конспектировать его содержание и вдруг наткнулся на собственную фамилию в статье одного выдающегося публициста из первой гильдии, который оказал мне, новобранцу, непомерно высокую честь, уделив аж полстраницы ругательств. (Мы с Криворотовым следили за его выступлениями и работами еще в застойные годы, называли его тогда "великим путаником", но относились с искренней симпатией и уважением, — как, впрочем, я и сейчас к нему отношусь.) В статье я прочел такой примерно пассаж (с точностью до смысла и с сохранением духа оригинала): "Нет, то, что пишет этот Чернышев, не есть просто заблуждение, вызванное неспособностью понять истину. Это — сознательная, злокозненная ложь, направленная на подрыв устоев гласности и перестройки, перелицовку и протаскивание с заднего крыльца отвергнутого жизнью лжеучения".

Я, конечно, как и все, читал карякинские “Грабли” и, подобно многим в 30-е гг., еще продолжал по инерции думать в 80-е, что существуют оборотни и тайные враги реформ, которые сознательно лгут с целью дезориентации. А тут я впервые приложил это тавро к собственной шкуре и был травмирован. Как же так? Умнейший публицист NN, которого я, не задумываясь, числил в единомышленниках, уверен, что я не просто заблуждаюсь, но лгу, — обдуманно, злобно и коварно. (Впрочем, спустя много лет это частное недоразумение успешно разрешилось — NN прочел мою статью из "Иного", и у нас состоялся трогательный разговор).

Я не хочу сказать, что сегодня нет людей, которые намеренно лгут — конечно, они были и есть! Однако Всевышний устроил все таким образом, что у субъекта, который намеренно лжет, за редчайшим исключением это написано на лбу. И любой человек с элементарным жизненным опытом и зачаточной интуицией, естественно, с расстояния выстрела из пневматического ружья замечает факт вранья. А те люди, у которых на лбу не написано, что они врут, вероятнее всего, либо говорят правду, либо искренне заблуждаются.

Мне кажется, время представлений о том, что среди талантливых думающих людей есть лица, которые сознательно и коварно дезориентируют кого-то, а не просто увлекаются или заблуждаются, — это время, по счастью, проходит. И учредители Русского института сделают все от них зависящее, чтобы оно совсем пришло к концу.

Поэтому, когда сейчас, во второй части, я скажу, быть может, нечто непривычное, непонятное или раздражающее по поводу русского национального самосознания, прошу внимательно посмотреть мне на лоб или в глаза и убедиться, что я не вру, а неосознанно заблуждаюсь. Или, как знать, в моих словах имеется доля истины?

* * *

Есть что-то ненормальное, даже подозрительное в ситуации вокруг русского национального самосознания. Например, взять хотя бы то, что немалое количество невероятно умных и образованных людей который год бьется над ним, болезным, но никак никто внятно не может, наконец, объяснить, в чем же состоит “русская идея”. Ни в одной стране мира не прилагается таких титанических усилий, чтобы разобраться, в чем ее национальное самосознание — то ли они уже все это поняли, то ли они без этого обходятся, а мы упорно вновь и вновь возвращаемся к этому вопросу. По-видимому, нам без этого не жить, и, по-видимому, здесь какая-то роковая загадка, через которую мы никак не можем продраться.

Позвольте попытаться злонамеренно дезориентировать вас в данном вопросе.

Начнем с русского. Долгие безуспешные попытки разобраться с русским национальным самосознанием приводят многих людей к отчаянному отрицанию существования русского как такового. Действительно, коль скоро мы так долго и безрезультатно бьемся над ним, может быть, можно вообще без него обойтись? Может быть, его просто и нет? Даже начинают поговаривать, что, может быть, мы без этого будем гораздо спокойнее жить... А может быть, никакого “русского” никогда и не было? И “русских” никаких нет, и тем самым вопрос как бы рассасывается и, глядишь, так и рассосется.

О возможности такого исхода мы написали в нашем "Вместо-манифеста" с Глебом Олеговичем. Я думаю, что не рассосется. И присутствующие тоже, видимо, ощущают, что так просто от этого не отделаться.

Оставив русское, перейдем к национальному. Ряд авторов "Иного" (например, я нарочно перепечатал популярную статью Ксении Касьяновой из журнала "Знание-сила") открыто и честно пишут: русские не сложились как нация и уже не сложатся, не успеют. И не надо — не обязана каждая этническая целостность проходить через фазу нации (в современном европейском понимании этого слова, подчеркиваю).

Если подобная точка зрения верна, “русское национальное самосознание” превращается в неправильное словосочетание — нечто типа “русского кактусного самогона”. “Национальным” русское самосознание не может быть просто за отсутствием предмета, т.е. нации. Я здесь просто упоминаю — без обсуждения — о существовании такой точки зрения, к которой отношусь достаточно серьезно.

Да, не получилась нация — ну, и прекрасно! Да, конечно, можно усмотреть в истории русскую нацию как уклад, т.е. как некую возникающую местами и временами устойчивую человеческую общность, которая действительно могла бы превратиться в доминирующее и объемлющее весь социум целое, если бы нам было предоставлено 200-300 лет беспрепятственного развития. Да, такие уклады возникали и будут возникать. И сегодня появляются и распадаются такие локальные русские мини-нации, но эти уклады пребывают в маргинальной роли в толще нашего безнационального общества.

Мы, наконец, дошли до самосознания. В свое время Олег Генисаретский (которого сегодня здесь, к сожалению, нет — он в командировке) в полемическом запале даже воскликнул: "Самосознание — не русское слово!" Я хотел тогда ему ответить стихами Тарковского, но это было бы воспринято как полемика. Сейчас я вам эти два четверостишия — конец стихотворения "Степь" — произнесу (без выражения), но не для того, чтобы оспорить утверждение Генисаретского (он по-своему прав). Будь моя воля, я бы сделал их девизом Русского института:

"И в сизом молоке по плечи

Из рая выйдет в степь Адам

И дар прямой разумной речи

Вернет и птицам и камням.

Любовный бред самосознанья

Вдохнет, как душу, в корни трав,

Трепещущие их названья

Еще во сне пересоздав".

Но, может, и впрямь самосознание — не русское слово? Борис Гройс писал о России как о подсознании Запада: "Россия = Иное = подсознание Запада". Однако самосознание может соотноситься с сознанием, а у подсознания — какое самосознание? “Самоподсознание”?!

В связи с этим — еще одно небольшое уточнение. (Не забудьте, если я вас и дезориентирую, то не умышленно. Конечно, вы не обязаны понимать и принимать все, что говорится. Но следите за моими глазами — я не стараюсь никого нарочно запутать). В книге "Смысл" изложена система представлений, в рамках которой, в частности, проводится содержательное разграничение между под- и сверхсознанием. Три дня назад в статье Генона, никогда прежде мною не читанного, я наткнулся именно на подобное разграничение, и даже выраженное в аналогичных терминах. Он писал в 1940 г.: "Давайте не путать подсознательное со сверхсознательным".

Так вот, если мы можем говорить о прежней и нынешней России как о подсознании по отношению к нормальному общественному сознанию, свойственному цивилизации Запада, тогда особенно понятно, что неправильно употреблять слово "самосознание" применительно к русской культуре. Тогда, имея в виду взыскуемую Россию пост-фукуямовского будущего, точнее было бы говорить о каком-то мета- или сверхсознании, т.е. о зеркальном отражении и рефлексии по отношению к подсознанию.

В результате, от сочетания русское национальное самосознание после поочередного отрицания применимости первого, второго и третьего понятий не остается ничего, буквально камня на камне. Кроме одного: каждый из нас ощущает внутри себя, что это самое русское есть! Каждый из нас чувствует, что оно в каком-то смысле национальное (просто слово другое нужно употребить), и что это — самосознание (по крайней мере, он это как-то осознает).

Нечто иное несомненно есть! Но современная русская речь не имеет средств для выражения того, о чем мы говорим. Она немотствует. Мы не только не имеем средств в современном русском языке, чтобы дать ответ на вопрос — мы не можем сам вопрос поставить. А так как вопрос не поставлен, идет бестолковая, затяжная, бессмысленная перебранка вокруг непоставленного вопроса, которая на каждом шагу утыкается в несовершенство, в неадекватность формулировок. И люди всякий раз вцепляются в случайные слова, "уезжая" от ядра, от смысла. Смысл мы читаем в глазах друг у друга, но как только начинаем употреблять слова, заимствованные оттуда или отсюда, — к сожалению, уходим в сторону.

И последнее, что я хотел сказать в порядке дезориентации. Если говорить о бессознательном, то вы помните, что Юнг исследовал коллективное бессознательное. Это вот самое русское сверхсознание, к сожалению, никак не желает возникать на основе текстов или речей, которые порождают отдельные, сколь угодно гениальные индивиды. В обществе, где в порядке вещей массовое рациональное сознание и рефлексия над ним, все проще. Появляется очередной философ, политолог, социолог и изрекает нечто относительно нации, ее судеб, истории и пр. К тому, что он сказал, каждый может отнестись по-своему. Но читатель-рационалист берет многозначную логику предикатов или иной логический аппарат и начинает самостоятельно, не опираясь ни на чьи авторитеты или откровения, выверять и разбираться, прав данный философ или нет, и может вступить с ним в дискуссию.

К сожалению (или к счастью?), когда мы имеем дело с царством под- и сверхсознательного, здесь работает не индивидуальный, а коллективный, корпоративный, общинный, соборный и т.п. дух. Чтобы это таинственное нечто, которое мы сейчас неправильно называем русским национальным самосознанием, явилось, — совершенно недостаточно наличия в нашем обществе двух-десяти-ста ужасно умных, ярких индивидов, пишущих социально-экономические труды, философские трактаты, политические манифесты и прочие пламенные тексты, каковые можно рационально изучать и обсуждать. Русское обсуждение идет через пень-колоду, постоянно переходит на личности, сползает в перебранку и никоим образом не ведет к появлению объемлющего соборно-национального духа.

Значит, речь должна идти еще и о необходимости выработки современных (т.е. постисторических, “зазеркальных”, рефлектированных) форм соборности, коллективности, общинности и прочего, институтов, в которых это самосознание могло бы осуществляться. В связи с этим я перехожу к третьей части.

* * *

Название "Русский институт" не подразумевает ни то, что это — учебный институт, ни то, что это — научный институт, ни то, что это — единственный русский институт. Здесь слово "институт" понимается в обобщенном смысле, близком к латинскому слову "institutum". Он призван стать одним из маленьких ядрышек процесса институциализации русского самосознания, который (когда и если он пойдет) породит множество разных ядер-институтов, среди коих будут учебные и научные заведения, журналы, издательства, клубы и прочие разнообразные тусовки.

Мы ждали-ждали, пока критическая масса подобных ядрышек-организаций возникнет, пока какая-то из них назовет себя этим именем, но, так и не дождавшись, взяли на себя риск и учредили небольшое юридическое лицо под названием "Русский институт". Мы — это трое учредителей, находящихся здесь: Ярослав Кузьминов, Глеб Павловский и ваш покорный слуга. Сейчас я в двух словах объясню, чем Русский институт собирается заниматься.

Да, в уставных целях Русского института записана целая куча всего, что связано с русским самосознанием. Но там написано, что мы всему этому способствуем. Некие большие, ответственные и умные лица (юридические и физические) занимаются становлением самосознания, его институциализацией, формированием субъектов-носителей этого самосознания, а также оказанием помощи их реформаторской деятельности путем создания концепций, информационных баз, средств проектирования и т.д. А Русский институт при сем стоит и держит свою маленькую свечку — он способствует!

Но у него есть одна своя специфическая функция — differentia specifica. Помимо стандартного набора научно-учебно-просветительских добродетелей, которые присущи всякому юридическому лицу такого характера, записана только одна конкретная функция. Если даже у нас не будет никакой поддержки, понимания, равно как и здания, оборудования, финансирования — Русский институт не сдастся, а будет каждый год издавать в обновленном варианте "Иное" — хрестоматию нового русского самосознания.

Поэтому мы не собираемся вам сегодня рассказывать о планах Русского института — планы Русского института никому не интересны, ибо ничьи планы в отечестве давно не сбываются, начиная с планов правительства. Но "Иное" — уже не план. Уже имеется издание под таким названием. При всей его несовершенной форме, при ошибках в структуре, при странном наборе авторов, сомнительной тематике — оно уже состоялось, тираж разошелся, его читают, и оно может быть предъявлено как первый из завершенных проектов Русского института. Отныне у "Иного" есть хозяин.

Но каков следующий шаг, шаг Русского института в отношении "Иного"?

Главные вопросы к "Иному" очевидны. Непонятно, зачем это? Кто это придумал? Почему такая структура? Почему такая концепция? Почему такой авторский состав? Но все подобные вопросы до сих пор упирались в пустоту (т.е. в маргинальную фигуру редактора-составителя). Отныне же появляется Русский институт и его руководящий орган, коллегия, которая возьмет тяжкое, непосильное бремя выбора и ответственности на себя.

Конечно, поиск ответов на вечные вопросы типа “Кто самый умный?” и “Что самое важное?” неизбежно содержат внутри себя неустранимый момент творческого произвола. Вопросы такого типа нельзя решить всенародным голосованием, распоряжением президиума Академии наук или рациональной экспертизой. Но отныне и впредь все эти вопросы будут решаться “соборно”: уже не одним самозваным редактором-составителем, а коллегией Русского института. Творческий произвол не исчезает, конечно, однако отступает и скрывается глубже: в процессе формирования персонального состава упомянутой коллегии. А на будущий год, как знать, рамки субъекта принятия решений в Русском институте еще расширятся и структуризуются.

“Иное” среди прочего можно рассматривать как начальный, весьма скромный шаг в наведении концептуальных и духовных мостов между носителями того, что покуда, за неимением лучшего термина, именуется “новым русским самосознанием”. Сегодня такая задача представляется почти безнадежной. Нужна последовательность гораздо более серьезных шагов, в результате которой возникшая новая форма деятельности была бы для всех вовлеченных в нее интеллектуалов (философов, обществоведов, идеологов, политиков, бизнесменов и пр.) по важности сопоставима с той, которую они считают для себя главной. Сейчас на 1-ом месте в рейтинге ценностей у каждого из них стоит свой клуб, журнал, свой институт, свой департамент, а где-то на 25-ом замаячило "Иное", которое в рейтинге уже отлично от 0, но почти незаметно.

На пути к повышению рейтинга совместной деятельности радикальным шагом было бы создание того, что мы между собой называем "Русским университетом". Русский университет позволил бы решить задачу, которая иначе на протяжении жизни одного поколения неразрешима.

Каждому из нынешних и будущих авторов "Иного" дано некоторое личное откровение (с маленькой буквы!), но та порция смысла о России, о русском, о самих себе, о мировом развитии, которую он несет в мир, не имеет адекватных выразительных средств в современном русском языке. Поэтому автор вынужден изобретать какой-то диалект. Почти все статьи в "Ином" написаны на подобных диалектах, которые тяжело воспринимаются читателями и неимоверно раздражают прочих авторов.

Чтобы решить эту неразрешимую проблему, было бы хорошо заполнить пространство отчуждения между нынешними и будущими авторами "Иного" толпой студентов — весело щебечущих мальчиков и девочек, для которых эти одинокие творцы и пророки стали бы просто преподавателями, лекторами, завлабами, ведущими семинары, читающими факультативный курс и т.д.

Если студентам с самого начала сказать: "Ребята! Там все просто. Вы все легко поймете. Просто всмотритесь преподавателям в глаза, вслушайтесь в их бормотание. Они сами не могут хорошо объяснить то, что поняли, а вы поймете", — то не через 25, а уже через 5 лет выпускники без труда будут понимать все, что говорят нынешние и будущие авторы "Иного". А между собой они будут изъясняться на какой-то молодежной "фенечке" или на сленге, который, проглотив порцию иного содержания и пройдя сквозь некое таинство, через некоторое время станет нормальным расширением русского литературного языка с сохранением его традиций.

В промежутке между минимальным шагом (а именно: "Иное-2") и максимальным (университет, по поводу создания которого Русский институт в ближайшее время вступит в переговоры со всеми заинтересованными организациями, государственными и не только) расположен целый ряд независимо возникших проектов, которые добровольно сближаются к некоторому узлу, образуя тело Русской программы. Русский институт не собирается ни руководить ими, ни командовать, ни даже координировать. Он лишь создает некое общее поле (подобное согласующему излучению по Гурвичу).

Большое спасибо за внимание. Не забудьте, что фуршет приближается.