022 Объективная постановка проблемы

Главная черта нынешней российской жизни, которая резко отделяет ее от бытия десятилетней давности и делает труднопереносимой, — неопределенность. Политик любого ранга не знает, сохранит ли он через месяц свою власть. Предприниматель — не исчезнет ли его отрасль бизнеса, его фирма или сама его жизнь. Ученый, учитель, шахтер — получит ли он заработанную зарплату. Обыватель — где он будет завтра жить, чем кормиться, чему и где учить детей.

Но неопределенность гораздо глубже. Все труднее понять, в какой стране мы живем, каков ее герб и гимн, где границы и в чем законы. Мы потеряли возможность ответить на детский вопрос: что такое хорошо и плохо? Мы лишились языка, на котором можно обсуждать прошлое и будущее.

С историософской точки зрения это не уникальная ситуация. Во всяком случае, прежде чем кого-то клеймить и бить в набат, нужно определить предмет дальнейшего разбирательства.

Совокупность действий (как мыслительных, так и непременно практических), направленных на увеличение или качественное изменение определенности своего существования, принято называть самоопределением. Самоопределение — то, чего мы все страстно вожделеем, что нам предстоит. И предельная форма самоопределения — быть или не быть?

От прежней жизни сохранилась и продолжает существовать одна-единственная человеческая определенность. Она отлична от голого факта существования, т.е. не дана нам вместе с жизнью, но только с жизнью может быть отнята. Мы определенно обращаемся друг к другу, пишем, читаем и думаем по-русски, русский является нашим родным языком, т.е. языком значительной части наших родных и близких.

Русское продолжает жить в языке, но при этом растеряло (будем надеяться, не навсегда) всю свою определенность — предметно-вещную, социальную и идеальную. Тезей расстался с Ариадной, но у него осталась нить.

От такого наследия запросто не откажешься. От свойства «русскости» отделаться невозможно, как бы мы ни тщились философски от него абстрагироваться. И если даже некто в радикально-нигилистическом порыве пожелает переопределить с нуля собственные отношения с людьми, социальными институтами, страной и самим Господом (используя green card в качестве tabula rasa) — расщепив свою материю, он обнаружит русскость в качестве неустранимого чапековского «Абсолюта».

Требуется не менее трех поколений, дабы успешно забыть один язык и войти в стихию другого, ибо за язык цепляется очень многое. Желая того или не желая, мы в каждом акте самоопределения обнаруживаем «русскость» в качестве посредника между нами и тем, относительно чего определяемся. А за «русскость» цепляется история, культура, судьба. Можно проехать десять тысяч верст с запада на восток или три тысячи с севера на юг и все время находиться в местах, где большинство говорит и пишет по-русски. Можно сдвинуться по оси времен вплоть до Московской Руси, но так и не выйти из границ русского. Даже детская присказка с берестяной грамоты новгородского мальчика Онфима с трудом, но читается нами. «Русскость» — неустранимая реальность, создающая некоторую определенность внутри нынешней неопределенности.

В связи с этим давно пора (если уже не поздно) задуматься над темой русского самоопределения. «Русским» оно названо не потому, что нам очень нравится русское и не нравится тунгусское, а потому что мы никуда не можем от этого деться. Наше самоопределение русским будет по определению. Нам не выпрыгнуть из собственной шкуры, патриоты мы или же, наоборот, космополиты с уклоном в жидомасонство. Это факт.

Если «русская идея» — книжно-салонная тема (теперь еще и конъюнктурная), идущая от головы, то русское самоопределение — от живота, от инстинкта выживания. Самосознание — умственная деятельность; самоопределение — труд физический и духовный. Сейчас не время для философских трактатов о соотношении этих понятий. Замечу только, что поход Ермака — столь же неотъемлемая часть русского самоопределения, что и апология сумасшедшего Чаадаева.