078 2. Доклад на заседании Круглого стола фонда «Единство во имя России»

17.02.2005 г.

Уважаемые коллеги!

Скажу вначале несколько слов в пояснение к своей записке, которая была заранее разослана участникам заседания.

Корпус общественных наук нынче достиг таких успехов в познании современного ему общества, что даже не в силах договориться, как его называть. Говорят о «постиндустриальном» обществе, «постэкономическом», «постмодернити» и прочих «постах», а также – еще более неуверенно – об «информационном», «организованном», «конвенциональном» и т.п. Так что опереться тут, помимо классики, практически не на что. Но вещать «о России вообще» в содержательной пустоте тоже не хотелось бы.

Рискну все же предположить для начала, что Россия является вполне современной страной, не хуже и не лучше других. Что это означает, если чуть конкретнее?

Во-первых, в современном мире (в отличие от «индустриального») почти в каждой достаточно крупной стране так или иначе уже присутствуют и сосуществуют разнообразные уклады, образы жизни, социальные слои и сословия, политические, хозяйственные, этнические целостности, способы действия, которые возникли в самые разные времена во всех частях земного шара. «Цветущая сложность», замеченная русским философом Леонтьевым, в эпоху глобализации распространилась повсеместно.

Во-вторых, эти внутренние «миры» частично отражены в зеркале национальных культур, худо-бедно отрефлексированы, поименованы, поставлены на учет, изучаются.

В-третьих, местами возникли (и продолжают возникать) новые правящие элиты, которые все более сознательно относятся к этому разнообразию как к конструктору «сделай сам себя». Они оперируют, манипулируют – пусть не всегда умело – наличными укладами как строительным материалом, кубиками, выстраивая из них здания институтов своего общества. Как грибы растут разнообразные социо-, эконом- и политтехнологии.

Каковы условия, решающие факторы успеха социальной инженерии новых элит? Во-первых, концепции, содержательная понятийная рамка, с помощью которой можно удержать это разнообразие в единой системе управления, работать с ним как с единым целым. Во-вторых, инструменты и технологии, которые позволяют расслоить эту сложность и работать с каждой ее частью так, как она того требует, сохраняя общий контроль. В-третьих, компетенция управленцев, политиков, экономистов, социологов, – т.е. их практическая способность удерживать концептуальную рамку, владеть инструментами и уместно их использовать.

В свою очередь, за тремя указанными факторами стоит единый вопрос: что из себя должна представлять правящая элита как эффективный социальный субъект? Как она должна быть организована, мотивирована и оснащена? По существу, это – если пользоваться советской лексикой – «основной вопрос современности».

По непостижимым причинам он застает врасплох дежурных политологов, не вписывается в повестку дня российских дискуссий, окаменевшую, как репертуар «Кабуки». До телехрипоты обсуждается, кто ловчее оприходует Птицу-тройку: праволиберальный кучер, левопатриотический ямщик или ломовой извозчик с мигалкой? Ни при каких обстоятельствах не обсуждается: куда и зачем едем; из каких видов транспорта выбираем; что должен хотеть, уметь и знать экипаж транспортного средства?

Произносящие дежурное слово «партия» не всегда отдают себе отчет в том, что в каждой конкретной ситуации за ним могут стоять совершенно по-разному институционально организованные социальные субъекты. Двуглавые абстракции «правые – левые», «либералы – социалисты», «реформаторы – консерваторы» и т.п. не оставляют возможности совершать какие бы то ни было осмысленные действия и грозят столкновением с невидимыми препятствиями.

Ответ на указанный вопрос известен. Правящая элита – прежде всего собственник своей страны. Не только в производственном и в идейном смыслах слова, но прежде всего – в организационно-управленческом.

Сегодняшнее выступление я хотел бы посвятить такой важнейшей теме как собственность. Собственности как таковой, ее частям, способам работы с ними, компетенциям, которые позволяют ею эффективно управлять.

2.1.
Уже более 20 лет я занимаюсь проблемой собственности. Хотелось бы предостеречь и себя и вас от того, чтобы сразу утонуть в частностях, пусть даже важных и конъюнктурных. Тема капитализации получила, казалось бы, более чем достаточное, даже избыточное освещение в литературе: существуют фолианты по тысяче с лишним страниц с изложением разнообразных оценочных методик и технологий ее подсчета. Но надо понять, что речь у нас идет не только и не столько о рыночной капитализации.

В более широком смысле капитализация актива входит как составная часть в понятие его стоимости. Это интегральный расчетный показатель, характеризующий способность конкретного актива работать как капитал, т.е. как самовозрастающая стоимость. Капитализация характеризует способность собственника актива работать с ним так, чтобы актив приобретал качество капитала и в этом качестве постоянно увеличивал стоимость. Рыночная капитализация может быть критерием оценки капитализации далеко не всегда и не во всех случаях.

Андриссен и Тиссен в книжке «Невесомое богатство» ( Weightless wealth), модной ныне, но при этом, к счастью, содержательной, пишут, что оценка стоимости «нематериальных активов» – задача, которая рынку не под силу. Чтобы оценить их стоимость, требуются все более совершенные системы нормативного моделирования, стандартизации, основанные на осмысленном представлении о том, как устроены институты собственности, как работают в их рамках материальные и нематериальные активы, что они из себя представляют как собственность.

Позвольте сказать несколько слов об интегральном видении проблемы собственности, ее философском, социологическом смысле, о понятии «собственность» как о парадигме или принципе объяснения и преобразования реальности.

С точки зрения собственности переход от Истории-I к Истории-II на протяжении XX века – это переход из мира, в котором человек учился обладать вещами как собственностью, в мир, где предстоит осваивать управление отношениями между собственниками и по поводу собственности. Поэтому тема моего доклада – вовсе не капитализация России как некий экономический, рыночный показатель. Главная тема – это управление капитализацией страны как профессия и призвание правящей элиты.

2.2.
Собственность и свобода в русском языке – слова однокоренные. Тех, кто не прочь снисходительно улыбнуться лингвистическим чудачествам автора, отсылаю к двум словарям – Толковому Даля и Этимологическому Фасмера. Оба слова породнены старославянским словом «свобство» («собьство»). Его значения: свойство; существо; сущность; общность; лицо, ипостась Бога, совокупность личных свойств человека. А корень его связан с санскритскими свамитва и самити, откуда берут начало русские слова свой и сам и вошедшее во многие языки swami – учитель. Собственность – великий учитель свободы. Через выход человека из своей обособленности, через преодоление междоусобиц, овладение свойствами, обретение самости он движется к освоению свободы.

В современном русском языке это понятие окрашено скорее негативно. «Собственность» – «собь» – «особь» – «обособление» – «усобица» – «междоусобный» – «пособник». Видите, здесь явно ощущается что-то плохое, чреватое шкурными противоречиями, взрывами усобиц и моральным конфликтами. «Обособление» указывает на связанную с собственностью великую проблему «отчуждения» – основной (если не единственный) вопрос философии, религии, искусства. «Собство» имеет букет значений, связанных с тем, что человек обособился, куражится и выпендривается: «Слишком много в нем собства».

С другой стороны, рассмотрим смысловой ряд: «Собственность» – «собь» – «собность» – «способность» – «способ». Язык подсказывает, что владение способом тесно связано с собственностью. Способность к действию рождает собственность, подобно тому, как «винтовка рождает власть» (согласно учению Мао). Но это известная тенденция современного общества: тот, кто владеет способом управления, в итоге становится собственником. Русский язык предвосхищал ее задолго до «теоремы Коуза», она внутренне (как говорят философы, «имманентно») присуща его понятийному строю.

Еремей Ривкин в книге «Век доступа» (Jeremy Rifkin, The Age of Access) провозгласил, что главное сегодня – не обладание собственностью, а доступ к ней. После кратковременного увлечения слияниями и поглощениями многие поглотители приходят к мысли, что если для их бизнеса требуется использовать конвейер завода на три часа в месяц, то для этого вовсе не нужно захватывать весь завод. Гораздо проще получить доступ к этому конвейеру, договорившись взаимовыгодным способом с нынешним собственником. Операция по захвату завода требует огромных затрат времени и денег, не говоря уже о криминальной проблематике и других издержках. А затем выясняется, что все оставшееся время (за рамками нужных вам трех часов в месяц) вы должны кормить безработных рабочих, сторожить пустующие цеха и ремонтировать простаивающий конвейер.

Эпоха «доступа» приходит на смену эпохе «обладания» с ее феодальной идеей «титульной собственности».

2.3.
Вернемся еще на минуту к этимологии и обратим внимание: слово «особый» в одной из трактовок означает примерно то же, что и «частный». В английском языке, аналогично, слово «particular», которое означает «особенный», имеет второе значение – «частный», от слова «particle» – «частица». И словарь синонимов ставит рядом слова «частный» и «особый». Получается, что «частная собственность» означает «особая собь», т.е. «масло масляное». Русский язык подсказывает нам: всякая собственность является частной по определению.

Почему же язык считает, что всякая собственность – частная? По банальной причине. Вдумайтесь в определение. Собственность – система отношений по поводу присвоения дефицитных ресурсов. Дефицитность ресурса означает, что на всех его не хватает, а потому разные части общества к нему относятся по-разному, некоторые из частей присваивают его эксклюзивным или преимущественным образом, а прочие стоят в очереди либо просто отдыхают.

Едва человек перестал быть целостным, как только рядом с Адамом появилась Ева, он оказался выброшенным из Рая в чуждый мир. В этом мире отчуждения все вещи находятся в чьей-то собственности, все отношения – между собственниками по поводу собственности, все формы сознания – не что иное, как символы, образы, понятия собственности. Общественный человек = собственник. История собственности сомасштабна всей социальной истории человека. Как той его части, которая закончилась, так и тех, которые только предстоят. Когда и если в каком-нибудь труднообозримом будущем социальная история мира (где люди разделены на индивидов, организации, корпорации, конфессии и племена) закончится, и они воссоединятся в единое существо наподобие разумного океана-Соляриса, только тогда исчезнет «свое» и «чужое». В одиночестве собственность теряет смысл, пустая вселенная льнет к ногам человека-хозяина. Нужен иной – действительный или воображаемый, чтобы вернуть наваждение собственности, отчуждения и присвоения.

Сказавши «А», надлежит иметь не столько смелость, сколько совесть сказать «Б».

Государственная собственность, безусловно – разновидность частной, потому что «государство» как часть страны находится в ином отношении к собственности, чем все прочие ее части: общество, корпорации, гражданские союзы и т.д. Корпоративная, гражданская, личная, колхозная собственность – все это разновидности частной. И как бы странно это ни звучало для советского уха, общественная собственность – тоже частная (разумея конкретное общество конкретной страны). Даже «общенародная» собственность всей страны – частная, поскольку страна – часть человечества.

А если набраться смелости и сказать еще и «В»? Продолжение этой линии мысли в глобально-стратегической плоскости означает: собственность всей страны как частная может быть взята под контроль, захвачена и поглощена заграничным (или трансграничным) частным собственником. Такое становится возможным в том случае, если ему удастся манипулировать одним или несколькими институтами собственности, например – взять под контроль и изменить национальную идентичность. Технологии проектирования идентичности – наиболее прямой и мощный способ получения доступа к собственности, и несмотря на их нынешнюю грубость и примитивность, они все чаще применяются в современном мире.

2.4.
Моему поколению (и мне как его частице) повезло. Посчастливилось, несмотря на то, что зенит нашей жизни угодил на позорные 80-90-е годы, когда страна сыпалась, расползалась у нас на глазах. Зато мы росли и учились в эпоху 60-70-х, когда наше общество было потрясающе сложным, с огромным богатством сил, укладов, способов действия, высокой концентрацией духа, который воплощался не только в ракетах, плотинах и балеринах, но и в быте, человеческих отношениях, социальных структурах. Уникальным ресурсом, который мы оценили, лишь когда потеряли, было пространство страны – необозримое, открытое, доступное, надежное. Стипендии хватало, чтобы поехать и в Таллин, и в Ташкент, и во Владивосток. А в родных именах – Киев, Рига, Грозный – не слышалось ни угрозы, ни вражды, ни отчуждения.

Конечно, частью этой сложности была необходимость жить двусмысленной, потаенной, часто лицемерной жизнью. Жизнь раздваивалась из-за того, что наверху костенела умиравшая идеология, а внизу надо было действовать несмотря, а часто и вопреки ей. И каждый сознательный гражданин, который пытался строить осмысленную жизнь, приносить пользу не только себе и близким, но и обществу, вынужден был изворачиваться, учился быть сам себе разведчиком, контрразведчиком, конспиратором.

Оазисами высокой образованности и достатка, интеллектуального поиска и ненатужного патриотизма были разбросанные по стране десятки «военных городков» при крупных испытательных и исследовательских центрах. Мне посчастливилось провести школьные годы в одном из них, и теперь, задним числом, я понимаю, что их косвенная, социальная роль в развитии страны оказалась, может быть, важнее, чем прямая. И дальше, на физтехе, мне везло на друзей и учителей.

На фоне всего этого благополучия помню, какие странные ощущения испытал, когда уже в зрелые годы сунулся в проблему собственности. Из ее глубин вдруг повеяло холодом духовного одиночества, близостью недавней катастрофы. Здесь пролег глубокий разлом, почти вековой разрыв преемственности европейской мысли. Здесь она была на долгие годы остановлена и отброшена назад с рубежа, зафиксированного в знаменитом 11-м тезисе о Фейербахе.

2.5.
Существует длинная (хотя, как и все в человеческой истории, прерывистая) линия духовной и практической преемственности в вопросе собственности. Она начиналась с античных греков, в явном виде – в «Государстве» и «Законах» Платона. В европейские Темные века, когда вопросы собственности решались в основном на большой дороге, разработка проблемы преемственно продолжалась в трудах отцов церкви – Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста...

Прорыв европейской мысли к пониманию подлинного масштаба темы совершился у немецких классиков: в трактате Готлиба Фихте «О замкнутом торговом государстве» и знаменитой гегелевской «Философии права». А кумулятивный эффект был достигнут в берлинском кружке младогегельянцев, прежде всего, в работах Карла Маркса и его загадочных попутчиков Августа Цешковского и Мозеса Гесса.

На этом культурном фундаменте начало строиться современное видение собственности как человеческого самоотчуждения – совокупности социальных институтов, упорядоченных в той последовательности, в какой они формировались в истории общества, подобно геологическим слоям, которые видны в каньонах и на речных обрывах. Строительство началось – и было заброшено почти на столетие.

Одним из возможных объяснений того, почему в работе человеческой мысли над проблемой собственности произошел такой разрыв, может быть личность Маркса и его коммунистический выбор. Но это не единственное и наверняка не главное объяснение. Во-первых, у нас принято забывать о том, что Маркс начинал как антикоммунист. Во-вторых, он изначально видел развилку выбора субъекта преодоления отчуждения, овладения институтами собственности: «Самовозрастание капитала – создание прибавочной стоимости – есть ... совершенно убогое и абстрактное содержание, которое принуждает капиталиста, на одной стороне, выступать в рабских условиях капиталистического отношения совершенно так же, как рабочего, хотя и, с другой стороны, – на противоположном полюсе». Капиталист, как и рабочий, скованы отчужденной формой своей деятельности: у одного она сведена к абстрактному «вкалыванию», у другого – столь же пустому «вкладыванию». Оба порабощены: один – стихией рынка труда, другой – невидимой рукой рынка капитала. Конечный выбор Маркса в пользу «пролетариата», обусловленный историческими обстоятельствами, личными качествами и судьбой, никак не отражается на содержании заложенного им фундамента институционального подхода к собственности.

2.6.
Думаю, другие причины разрыва стоит искать на пересечении двух тенденций. С одной стороны, можно говорить о давлении научной парадигмы, самого факта существования физико-математического стандарта «науки», которая позволяла предсказывать ход и результаты механических, физических процессов. С другой – хозяйствующие субъекты, пустившись в рискованное плавание по волнам рынка, хотели побыстрее заиметь теоретическую счетную машинку, которая дешево и сердито выдавала бы количественные результаты. Так возникло «практическое» искушение, соблазн кажущейся простоты и доступности результата. Мысль согрешила, и на свет явились маржиналистские модели, неоклассическая теория, в которой ценой чудовищных упрощений (на свете есть только спрос и предложение, которые отображаются соответствующими кривыми; субъекты рынка ведут себя исключительно рационально; информация доступна для всех даром, мгновенно и полностью; никто никого не обманывает, не ведет себя коварно и т.п.) удалось получить счетные модели, которые позволяли предсказывать и предписывать в цифре простейшие действия для кейсовых псевдо-субъектов игрушечного рынка.

Наверное, этап впадения в детство был необходим, но западная теория изрядно подзасиделась в песочнице. У нас же марксизм, из которого выпарили остатки Маркса, был превращен в сборник ритуальных песнопений. Вопрос о количественном анализе в «политэкономии социализма» не стоял. А те хозяйственники, которым нужны были цифры, пользовались госплановскими расчетными технологиями, и для них вся тема собственности ушла в идеологическую даль. Роковую роль, которую на западе сыграл маржинализм, у нас исполнила социалистическая эконометрика и балансовые методы.

Лишь с огромным трудом с 30-х годов XX века европейская мысль начала выкарабкиваться из «темного века» вульгаризации. Этот процесс обычно связывают со старыми институционалистами. Среди них на первом плане – выдающаяся фигура Коммонса, который впервые и ввел представление об институтах и сопряженных с ними трансакциях. Но он остался, как и многие западные классики, непонятым. Он писал сложно и путано, а на русский язык, кстати, до сих пор практически не переведен. Проблема Коммонса также и в том, что к его работам, где дана первая классификация трансакций, обращаются, прежде всего, экономисты, которые упорно «впихивают» всю классификацию в один из ее горизонтов – экономический, поскольку два других для них просто не существуют, либо насильственно редуцированы к «рынку». Потому главное в наследии Коммонса – до сих пор в числе молчащих генов культуры.

Тем временем, под воздействием лавинообразного обновления социальной реальности, стали проклевываться «новые институционалисты», куда более незатейливые, зато практичные. Уже Коуз, старейший из новых, в своих статьях 30-х годов фактически вышел на представление о трансакционных издержках и о конкретном вкладе отдельных институтов общества в их величину. В настоящее время продолжается слипание нового институционализма из параллельно возникавших дисциплин типа «теории фирмы», «теории транcакционных издержек», «теории институтов», «теории организации промышленности», собственно «теории собственности» и т.п. Общее между ними заключается в том, что они шаг за шагом учатся обходиться без фантастических предпосылок неоклассической теории, втаскивают в свой предмет все более реалистичные представления о хозяйственной деятельности: о нерациональности субъектов, о различных типах их «оппортунистического поведения» (естественного желания поторговаться, обвести партнера вокруг пальца, дезинформировать и т.п.), о том, что информация может быть неполной, поступать не мгновенно, стоить денег и т.д. И сегодня из разных ручейков постепенно сливается единый поток нового мейнстрима, который возвращается в институциональное русло, покинутое западной экономической мыслью более чем на век.

2.7.
К чему привела эта столетняя засуха?

Собственность исчезла из интеллектуального дискурса, она осталась как фигура обыденной речи, которая, например, в русском языке вообще приобрела шкурно-материальный смысл (не считая живучего словца «собственно»). Единственный оазис, где хоть что-то уцелело – профессиональная юридическая феня. Тему собственности в ней подменяет «правособственности» (пишется и мыслится слитно) на барахло, которое под судебно-нотариальным присмотром наследуется, отчуждается и т.п. Утеряно добытое великими немцами понимание, что собственность – вся интегральная совокупность производящих действий, отношений, форм сознания социального человека. Вместе с этим ушло целостное видение человека, живущего в обществе себе подобных.

Не востребовано гениальное наследие «Рукописей 1844 года» – конструктивный взгляд на собственность как здание, которое имеет несущие конструкции, стены, этажи, подъезды, лестницы, двери – объективно обусловленную внутреннюю расчлененность и единую структуру. И намеченное там же представление о том, что в этом пространстве типологии понятий, в этой системе классифицированных форм деятельности есть упорядоченность, направленность к преодолению отчуждения, которая устанавливает отношения между разными формами и ступенями собственности человека. Образовавшаяся пустота зияет произволом богооставленности, заполняется житейским хламом и фантазмами о том, будто человек волен двигаться в Истории куда глаза глядят. Даже если признать, что пространство социальных форм как-то классифицировано и организовано, но не почувствовать его гармонии, не уловить некоторого заданного на нем отношения порядка, немедленно выползает из всех щелей пресловутый волюнтаризм, ересь XX века, которая воплощена в хрущевской заполярной кукурузе и выражена в чучхейской формуле Ким Ир Сена: «Человек хозяин всему и решает все».

Как следствие, в теории мы обречены гадать о наличии либо отсутствии «прогресса», а в практике не можем ответить на простейшие вопросы: что из того, что предпринимают современные хозяйствующие субъекты – благо, а что – зло, что отвечает тенденции, мейнстриму, социальным закономерностям, а что реакционно, тормозит страну, корежит самих «субъектов» и всех окружающих.

2.8.
Собственность в своем становлении проходила качественные этапы, и каждый из них оформился в виде того или иного типа «невидимой руки», контролирующей определенный слой в системе отношений между собственниками. Когда такая подсистема производственных отношений становится предметом сознательного рассмотрения и преобразования со стороны общества, о ней говорят как об институте собственности.

Институт собственности – искусственно-естественный объект-субъект, зона столкновения разумной, конструирующей воли с «человеческой природой», самоотчуждением деятельности предшествующих поколений в виде социальной игры, под действие правил которой собственники попадают помимо своей воли.

Сталкиваясь с собственностью, человек конкретно сталкивается с ее институтами, которые соподчинены в соответствии с тем порядком, в котором они возникали в истории. Авиаконструктор, овладевая стихиями воздуха, земли и огня, при создании самолетов должен правильно учесть законы аэродинамики, тяготения и горения, присвоить и использовать подъемную, гравитационную и реактивную силы – и только тогда самолет не падает, а летит. Аналогично, хозяйствующий субъект, если он хочет быть успешен в своей деятельности, сталкиваясь с институтами собственности, должен суметь превратить самостийную силу каждой «невидимой руки» в силу ускорения, сформировать из них необходимую ему социальную конструкцию.

2.9.
В нашей стране ситуация, как всегда, особая. (Хотя не удивлюсь, если выяснится, что она как раз типичная). Россия относится к числу стран, которые проломились, провалились в современную эпоху, не имея в своей истории и в своем теле полной совокупности «невидимых рук», полного набора социальных тканей собственности. В частности, в России слабо представлены исторически наиболее поздние слои рыночных сил, связанные с правом, деньгами и капиталом. Нам приходится, в отличие от более «правильных» стран, заниматься не просто реструктуризацией институтов собственности, но и созданием ряда институтов рынка практически на пустом месте. Кроме того, при метаисторическом прорыве мы залетели слишком далеко в будущее, в Историю-II, и на протяжении всего XX века вынужденно пятимся назад, задним числом заделывая дыры и пустоты в институциональном теле страны. С этой точки зрения, весь XX век может выглядеть как некоторый регресс или отступление назад – если не учитывать масштаб и направление того головокружительного скачка, который наша страна проделала в начале XX века.

Но обмусоливать подобные материи на уровне философии и публицистики можно бесконечно. Единственный способ доказать возможность воздухоплавания – конструировать самолеты и летать на них. Нужно превратить общие представления об управлении собственностью в стандартную управленческую практику, а в идеале – в конкретную государственную политику. Для этого конструкторам требуется ясное представление о том, сколько и каких институтов собственности должно быть в теле нормального общества, в чем отклонение страны от этого глобального стандарта, какова технология выращивания, заимствования, конструирования отсутствующих институтов. Не менее важно учиться преодолевать и использовать силу сопротивления институтов действующих.

Среди участников нашего круглого стола не видно членов правительства. Но я не собираюсь призывать присутствующих биться в падучей на Горбатом мосту. Каждый из нас фактически является собственником, причастен к управлению собственностью в рамках тех или иных институтов. Мы с коллегами сейчас заняты учреждением управляющей компании, в рамках которой постараемся превратить свои знания о собственности в конкурентные преимущества. Если различные проекты под нашим управлением станут развиваться и капитализироваться несколько быстрее других, это и станет лучшим аргументом в пользу вышесказанного.