060 МЕСТУ ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ - 4

Вопрос. Сергей Борисович, как Вы считаете, когда Путин ставит вопрос об увеличении темпов роста экономики, он выступает как собственник, как хозяин или как предприниматель?

Чернышев. Понимаете, собственник, предприниматель – это абстракции, просто слои компетенций в человеке. Человек целостен, и в нем всегда много слоев. Я бы конкретизировал этот вопрос, чтобы отвечать стало интереснее: что он за человек? Кого представляет?
Вот в книжке «Владимир Путин. История жизни» говорится, что он с детства мечтал стать разведчиком. А почему он мечтал стать именно разведчиком? Думаете – романтика, тайны, стрельба, опасности? Нет. Он объясняет, почему. Его всегда поражало, как усилия одного человека, всего лишь одного, во время войны оказываются сопоставимы с усилием тысяч людей. Если разведчик точно и вовремя докладывает, где противник готовит генеральное наступление, то он, собственно говоря, вносит огромный вклад, сопоставимый по своей значимости с целыми армиями.

А попробуйте понять, почему разведчик оказывается способен на такое? Даже в кино это невозможно сделать в одиночку. Юстасу нужен Алекс, нужна целая сеть резидентов и агентов, радисты, связные для обмена данными. Нужен, прежде всего, эффективный информационно-аналитический центр, который точно наводит разведчика на цель. Штирлиц только благодаря Центру узнал о переговорах Даллеса с Вольфом. А мощь Центра, в свою очередь, опирается среди прочего и на согласованную деятельность многих нелегалов, подобных Штирлицу.

Так что это за идеал деятельности? Полковник Исаев далек от образа одиночки-рейнджера, не вылезающего из стрельбы и мордобоя. За все двенадцать серий он делает единственный выстрел. Нет, идеал разведчика – это, собственно говоря, идеал человека корпоративного.

В Путине мне особенно интересна эта черта, напрямую связанная с развитием современного предпринимательства. Дело в том, что по объективным причинам оно становится все более корпоративным. По некоторым параметрам они даже опережают разведку. Я имею в виду, прежде всего, современные методы и информационные технологии захвата, защиты и реструктуризации собственности. Но в корпорациях разведчиков есть многое из того, чего им не хватает. Это многовековая культура информационной работы разведчиков и контрразведчиков, корпоративная этика, глубокое и одновременно практическое понимание человеческой психологии и многое другое. Там, где удастся естественным образом соединить две эти стороны современной корпоративности, добавив к ним еще культуру работы крупного оборонного конструкторского бюро, произойдет прорыв в будущее.

Новые корпорации, приход которых предвидели Дюркгейм и Бердяев, способны раскрыть качественно новое измерение свободы, неожиданный пласт человеческих возможностей. Излишне повторять, что такое раскрытие всегда сопряжено с новыми угрозами и рисками.

Путин по духу своему человек корпоративный, в современном его варианте, и это пробуждает во мне некоторые надежды.

Фактически, говоря об этом, мы подошли вплотную к третьей теме – России. Но тут-то и начинаются главные трудности. На их фоне меркнут отечественные злоключения собственности и предпринимателя. И впрямь, стоит в российской аудитории заговорить про собственность, в задних рядах раздается шарканье, в передних – позевывание: а-а, это не про меня. Мол, не было ее у меня, нет и не будет. Заходит речь о предпринимательстве – в глазах слушателей читается убежденность, что последнюю точку в разговоре должен ставить прокурор. Но даже робкое заикание мысли по поводу России тут же погребает под собой лавина высоких чувств. Из атавистических глубин подсознания лезут пикейные жилеты с томиками Соловьева и Флоренского, интеллигенты, ведущие судьбоносные споры на кухне до рассвета…

Уже много лет в подобных обстоятельствах я не устаю напоминать о том, что сказал философ Соловьев по поводу «русской идеи» (и, вообще-то говоря, идеи любой страны). Идея России – не то, что мы думаем о ней во времени, а то, что Бог думает о ней в вечности. При звуках цитирования философствующие краеведы дежурно кивают, но продолжают публично бредить на темы политсоборности. То есть слухом обладаем, а орган восприятия смысла медведи оттоптали. Желающие постичь идею России здесь и сейчас по сути претендуют на то, чтобы сесть, поковырять где-нибудь в ухе и оперативно выяснить, что там конкретно про нас Всевышний задумал в вечности.

Боюсь, нам покуда не под силу (да и не ко времени) разгадывать весь Предвечный замысел о России или, скажем, Великобритании. Вместо этого хорошо бы понять ту часть замысла, что непосредственно относится к нашей конкретной деятельности, здесь и сейчас. Речь о вас, обо мне, обо всех тех, чьи действия либо бездействия влияют на пульс страны в первые годы третьего тысячелетия.

Русская идея, как и всякая иная идея Господа, отражает себя в искривленных зеркалах человеческих понятий, образов и символов, и в меру этого она нам дана. Например, сквозь понятие «собственность» она местами просвечивает. Но попытки «перевести» подобные понятия (не говоря уже про образы и символы) на другой язык заранее обречены. Например, в русском языке есть два понятия – «справедливость» и «правосудие», которым в английском языке соответствует одно – «justice». Похоже, наше фундаментальное понятие «справедливость» на английский язык вообще непереводимо. Зато в английском есть пара слов «liberty» и «freedom», которые переводятся на русский язык одним словом – «свобода». Но свободе в нашем понимании отвечает, скорее, второе, а категория «liberty» в русском языке не имеет эквивалента.

Конечно, языки-гипертексты между собой на глубинном уровне связаны, но как? Мы пока не знаем. Проблема научного перевода неразрешима. Поэтический перевод невозможен. Принципиально непереводим на другой язык текст, содержащий новые идеи. Но это не проблема скверных переводчиков, это проблема божественного разно-образия.

Итак, русская идея (как и французская с монгольской) дана нам в понятиях. Далее, она дана нам в образах – исторических, литературных, житийных. Павка Корчагин, Мария Волконская, Артем Тарасов – это первый советский миллионер (жаль, что не последний). И есть символы: герб, гимн, бурый медведь, медный всадник, башни Кремля и многие другие. Но мы редко задумываемся о главном символе русской идеи. Самое насущное именно в силу своей насущности чаще оказывается невидимым. Главное символическое воплощение русской идеи – сама русская речь, важнейшее средство воспроизводства идентичности страны и ее народа.

К чему мы об этом говорим? Повторю еще раз мысль, которая на первый взгляд кажется дежурной банальностью. Русская идея не воспринимается нами непосредственно, методом «трансцендентальной апперцепции», она воплощает себя в символическом, образном и понятийном слоях русской речи. Что же из этого следует? Напоминаю, и символы, и образы, и понятия как формы сознания относятся к числу социальных форм собственности, к ее верхнему слою. И сегодня они управляют нами, нашей идентичностью, а не мы ими.

Россия – ее земная территория, люди, города, регионы, отрасли, предприятия – это и есть собственность Русской идеи. Мы призваны управлять ею от имени идеи, воспринимая ее сигналы посредством воли, веры или знания. Стоит нам перерезать высоковольтную линию между собой и нашей идеей, – например, уехав на Запад, изменив язык общения, – как исчезает импульс воли, рушится вера, обесценивается запас знаний.

Русская идея нам непосредственно не дана, но нам дана в управление ее земная собственность. Покуда мы действуем от имени этой идеи (воплощая тем самым волю Того, кому идея принадлежит), у нас есть воля к действию. Перефразируя Тютчева, и нам энергия дается, как нам дается благодать. Потеря собственности на свою страну – земная сторона богооставленности, следствие отпадения от культурно-национальной идеи. Отсюда неумаляемая значимость третьей части в педагогической триаде «образование – обучение – воспитание».

Как же проявляется загадочная собственность-идентичность на бытовом управленческом уровне? Да очень просто и наглядно. Представьте себе, что топ-менеджеры некоторой корпорации пересобачились по поводу изменения стратегии. Смена стратегии – всегда чрезвычайно болезненный и опасный акт, он задевает коренные интересы, реструктуризует собственность, рушит организационные структуры, лишает часть руководителей власти, ресурсов, прав и т.п. И вот топ-менеджеры стоят на ушах, они уже все переругались, дело идет к расколу совета директоров. Вот-вот начнется стрельба и распил компании на части. В этот момент один из тяжущихся собственников выпускает из рук воротник и бороду другого, ухмыляется и произносит мстительным голосом Шуры Балаганова: «Может быть, все-таки возьмете частями?». Пауза, осторожный смех, переходящий в хохот, ситуация несколько разряжается, и мозги начинают разворачиваться в конструктивную сторону. Вскоре находится спасительный компромисс.

Ситуация, знакомая многим. А что, собственно, случилось? У конфликтующих руководителей оказался общий образный ряд, они читали одни и те же книжки. Благодаря этому человек в ситуации крайнего напряжения смог взглянуть на себя со стороны, глазами собственной культуры – а взгляд на себя со стороны дорогого стоит, – оказался способен воплотить увиденное в знакомый образ и потому выразить одной фразой. Понимаете? Больше времени не было, только на одну фразу. Но вы должны сказать такую, чтобы все сразу увидели ситуацию в целом и себя в ней как в зеркале. А это возможно, только если конфликтующие говорят на одном языке (и неплохо говорят), если среди книжек, что они читали, есть хотя бы небольшое общее ядро, есть известные всем персонажи.
Вот вам микроакт, в котором срабатывает культурный инвариант, загадочная национальная идея встревает в отношения собственности.

Означает ли это, что не может быть никакого общечеловеческого, космополитического хозяйствования? Что мы замурованы в оболочку конкретного языка, порабощены обстоятельствами своего рождения именно здесь, а не в Китае или, еще лучше, в Соединенных Штатах? Что мы, говорящие по-русски, обречены на лапти, квас и прочую этнографию?

(Никогда не забуду нью-йоркский ресторан, по-моему, «Самовар», расположенный неподалеку от «Плазы». Туда мы в 1989 году зашли с Соросом. Там все время раздавался звук балалаек, подавались блины и щи с пирогами, официанты ходили в каких-то армяках с кушаками, и все как один были неграми.)

Мы ведь уже выяснили, что собственность – это несвобода, собственность – это отчуждение, которое нужно преодолевать. Выходит, язык как наша частная собственность нас навсегда порабощает? Особенно важно с этим разобраться филологам и историкам. Что же, срочно переходим на эсперанто?

…Хотел было ответить на собственное вопрошание развернуто, да вижу – время поджимает. И вот что мне пришло в голову. У Пастернака есть очень интересное стихотворение. Бьюсь об заклад, большинство присутствующих даже не знает о его существовании. Называется оно «Тема». Я плохой чтец, поэтому сначала поясню, что темой «Темы» является визит тов. Пушкина в Египет. Он где-то там стоит на берегу Красного моря, ну, не в Хургаде, конечно, а рядом со сфинксом. Вообще-то, это ахинея, это полный постмодерн – Пушкин, как вы знаете, никогда не был за границей, тем более в Египте. Читаю.

Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
Скала и – Пушкин. Тот, кто и сейчас,
Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе
Не нашу дичь: не домыслы в тупик
Поставленного грека, не загадку,
Но предка: плоскогубого хамита,
Как оспу, перенесшего пески,
Изрытого, как оспою, пустыней,
И больше ничего. Скала и шторм.

Пушкин же из эфиопов, и сфинкс – его родственник. Вот он и видит – знакомая морда! Мой дедушка Ганнибал тоже местный…

………………………………………
На сфинксовых губах – соленый вкус
Туманностей. Песок кругом заляпан
Сырыми поцелуями медуз.

Он чешуи не знает на сиренах,
И может ли поверить в рыбий хвост
Тот, кто хоть раз с их чашечек коленных
Пил бившийся как об лед отблеск звезд.

Скала и шторм и – скрытый ото всех,
Нескромных – самый странный, самый тихий,
Играющий с эпохи Псамметиха
Углами скул пустыни детский смех...

Нам навесили на уши дужки греческих очков – стереотипный европейский взгляд на сфинкса как некую загадку. А здесь дан другой, русско-хамитский образ, взгляд Пушкина. Просто большой, каменный землячок такой, немного странноватый – как, впрочем, и все у нас. Чему-то по-тихому улыбается, может, вспоминает шашни с местными длинноногими русалками.

Русский язык (как и всякий другой) – такая частная собственность, которая содержит в себе ключ к преодолению собственности, к выходу за ее рамки. Но чтобы вырваться из плена собственности, надо ею в совершенстве овладеть. Принять в себя стихию языка, сделать ее своей стихией. «Есть упоение в бою»! Потому и молодой Маркс (кстати, писавший стихи) говорил об идеях-демонах, которых можно победить, только подчинившись им.

Точно так же, чтобы преодолеть путы экономической деятельности, надо освоить ее в совершенстве, «положить в себя» как слой собственных способностей, новый, самосозидаемый этаж личности. Тот, кто не управлял заводом, не сможет управлять собой.
У Гегеля есть такой образ: Всевышний, творя мир, выбросил из себя внутреннее содержание огромной вселенской кучей и сказал людям: «Трудитесь и разбирайтесь». Но ковыряясь в типологии природы, в формах материи, мы разбираемся сами с собой. Людям же свойственно все новое осваивать и ощупывать руками, пробовать на вкус. Младенец все тянет в рот, грызет соску, слюнявит погремушку и кубик... Загадка собственности дана нам для того, чтобы мы, овладевая собственностью, овладевали бы собой, строили себя. Снятие каждого внешнего слоя собственности – это полагание внутреннего слоя способности. Сначала мы на протяжении Предыстории овладеваем универсальными способностями производить, распределять и обменивать вещи. Потом во втором, постиндустриальном эоне (который едва начался), учимся совместно реализовывать предпринимательские, корпоративные и, наконец, стратегические проекты. Только освоив стратегический слой, человек не на словах, а на деле может стать собственником своей страны. И лишь затем, в третьем историческом эоне, дойдет дело до символов, образов и понятий, высвобождаемых из оболочки русского языка.

Россия, конкретно понимаемая и обустраиваемая как собственность – вот узел, где происходящее с нами может превратиться в производимое. От неприятия русского хода дел нужно перейти к России как совместному предприятию.

Вопрос. Сергей Борисович, российский менталитет как-то можно сдвинуть или поменять, чтобы он был более конструктивен в плане предпринимательства? Чтобы люди научились конструировать, а не ждать, когда кто-то за них все сделает?

Чернышев. Поменять ментальность теоретически можно, но это сильно связано со сменой идентичности. Нельзя ли как-нибудь всех русских заменить на китайцев? Можно, наверное. Именно это и происходит: не пользуемся своим, и оно, плохо полежав, становится мало-помалу китайским. Предприниматель – тот, кто по-хозяйски использует наличное добро. В российской ментальности есть очень много залежалых качеств, неоценимых для предпринимательства.

Люди моего поколения, те, кому сейчас от сорока до шестидесяти лет, долгое время жили в очень современном обществе. (Некоторые вообще считают, что в XX веке было всего два современных общества: Советский Союз и Соединенные Штаты). Но при этом они жили двойной и даже тройной жизнью. То есть была официальная жизнь, была реальная, а также одновременно подпольная, блатная, цеховая, бытовая... И это создало очень сложный тип ментальности. Кроме того, «базис» с «надстройкой» были из разных исторических эпох: сограждане на партсобраниях изучали положения и выводы, содержащиеся в трудах фараона, при этом работали в крупных современных корпорациях, включающих хай-тек и программно-целевое управление. То есть я считаю, что наша ментальность, даже со всей ее... Как бы выразиться поприличней? Приличного слова-то нет для описания нашей ментальности. А! Раздолбайство! – придумал с большим трудом… Так вот, российская ментальность представляет собой ценнейший материал для предпринимательства, и пока не поздно надо его использовать.

И посмотрите, у нас за полтора десятка лет такое количество предпринимателей возникло! Целые социальные слои и группы – например, почти все выпускники Физтеха – стали предпринимателями. Грубо говоря, количество инновационных схем и проектов, отнесенных на душу населения, в России сегодня аномально высокое. И это наш главный потенциал, исторический шанс – способность в самых невероятных и безнадежных обстоятельствах, с изобретательностью Левши лепить предпринимательские схемы и проекты «из того, что было».

Из сиротства и богатства, из уродства и братства, из всемирной предприимчивости русской души нам предстоит построить свой, собственный двадцать первый век.