058 МЕСТУ ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ - 2

Но прежде, чем нырнуть в бездны теории, обратимся к этимологии. Давайте сопоставим конституционную трактовку собственности с тем, как она сама себя раскрывает в русском языке. В словаре Даля «собственность» как отдельная статья отсутствует, но присутствует как раздел в статье «собь».

«Собь» – особое русское слово. «Собь», «собность», «собина», «собство», «собственность» – из очень древнего слоя языка. Обратите внимание: слово «особый» в одной из трактовок означает примерно то же, что и «частный». Даже в английском это видно: «particular» от слова «particle» – частица. И русский словарь дает слова «частный» и «особый» как синонимы. Получается, что «частная собственность» означает «особая собь», т.е. «масло масляное». Язык подсказывает нам: всякая собственность является частной по определению. Тогда выходит, что «общественная собственность» означает «общую частность»? Похоже, привычные слова, поставленные рядом, означают здесь нечто совершенно иное. Это не я утверждаю, так подсказывает язык.

Почему же язык считает, что всякая собственность – частная? По банальной причине. Вдумайтесь в определение. Собственность – система отношений по поводу присвоения дефицитных ресурсов. Дефицитность ресурса означает, что разные части общества к нему относятся по-разному, некоторые из частей присваивают его эксклюзивным или преимущественным образом, а прочие стоят в очереди либо просто отдыхают. Государственная собственность в этом смысле – безусловно, частная, потому что часть общества под названием государство находится в ином отношении к собственности, чем все прочие: корпорации, гражданские союзы и т.д.
Далее. Рассмотрим смысловой ряд: «Собственность» – «собь» – «собность» – «способность» – «способ». Язык подсказывает, что владение способом тесно связано с собственностью. Способность к действию рождает собственность, подобно тому, как «винтовка рождает власть» (согласно учению Мао). Но эту тенденцию постиндустриального общества мы уже упоминали: тот, кто владеет способом управления, в итоге становится собственником. Русский язык предвосхищает ее, она внутренне (как говорят философы, «имманентно») присуща его понятийному строю.

Что еще заложено в понятии собственность? «Собственность» – «собь» – «особь» – «обособление» – «усобица» – «междоусобный» – «пособник». Видите, с одной из сторон это понятие оказывается негативно окрашенным. «Собственность» – что-то плохое, чреватое шкурными противоречиями, взрывами усобиц и моральным конфликтами. «Обособление» указывает на связанную с собственностью великую проблему «отчуждения».

У Даля есть такая формулировка: «Чужой – собь другого». Я всегда чувствовал, что «чуж» по происхождению неславянский корень. Так оно и оказалось: «чуж» (это, правда, я узнал не из Даля) – очень раннее заимствование из готского языка в старославянский, относящееся к первым векам нашей эры. Собственно, «чуж» могло быть и названием какого-то из готских племен, с которым сталкивались праславяне. Я не хочу на эту тему фантазировать, просто констатирую, что корень «чуж» заимствован и присвоен. «Свой» и «чужой» – две гигантские словарные статьи, которые занимают у Даля по несколько страниц, пестрящих пословицами и противопоставлениями.

Но неужто русский язык не признает за собственностью никаких достоинств? Продолжим этимологическое погружение в его глубину. Там мы находим древний индоевропейский корень «сво». Он лежит в основе русского слова «свобода». Но от него же происходит и слово «свой». В старославянском есть слово «свобьство» («собьство»). Происходит от этого же корня. Его значения: свойство; существо; сущность; общность; лицо, ипостась Бога, совокупность личных свойств человека.

Одновременно «собство» имеет целый букет значений, связанных с тем, что человек обособился и выпендривается: «Слишком много в нем собства». Это означает кураж, выпячивание собственных индивидуальных черт, которые никому неинтересны, и, в общем-то, убоги и противны.

Смотрите, в ядре понятия «собственность» мы обнаруживаем двойную бездну: позитивное начало, связанное со свободой, самостью, личностью и даже с Богом, и негативное, связанное с враждой, междоусобицей, самодурством и отчуждением.

С подобным феноменом двоящейся глубины мы с моими студентами уже сталкивались три года назад, когда анализировали понятие из западной социологии “virtue” – добродетель. Выяснилось, что в virtue «засунут» целый мир вплоть до антагонистических начал. В его основе – латинский корень vir- (сила, доблесть). Viral strength – “мужская сила”, virality – “способность к половому акту и деторождению”, “половая потенция”, “мужество”, “энергия”, “сила характера”. Но рядом обнаруживается virgin, virginity – “невинность”, “девственность”, “непорочность”, “женское начало”.

Знакомое слово virtual. Вторым его значением, действительно, является “возможный”, “виртуальный”, “предполагаемый”, “мнимый”. Но вот первое значение – “фактический, действительный, являющийся чем-то по существу, реально, а не формально; the virtual manager – фактический руководитель предприятия”. Слово virtuality означает “сущность”, “существо дела”, и оно же означает “возможность”, “потенциальность”.

Virtuos – “добродетельный”, “сильный”, “действенный”, “эффективный”. Он же “магический”, “обладающий волшебной силой”. Но тут же virulent – “опасный”, “страшный”, “смертельный”, “злобный”, “жестокий”, “яростный”, “ядовитый”.

«Собственность» оказывается связанной с корневыми сущностями языка, фундаментальными проблемами человеческого бытия. Одновременно она несет в себе целый калейдоскоп все более конкретных смыслов, послойно раскрывающих себя в истории, возобновляющих это понятие в его актуальном, предельно современном качестве.

Пирамида собственности многослойна, как сталактит. Родовой, нерасчлененно-синкретический пласт значений слова собь-собственность лучше всего сохранился в русском и группе южнославянских языков: болгарском, сербском, хорватском. По направлению к западу, начиная с украинского языка, слова, означающие «собственность», имеют в основе уже совсем другой корень – «владение», «власть». «Собственник» = «владелец». Т.е. на западе славянского мира произошло нечто, приведшее к захвату прежнего значения новым корнем. В понятии проявился новый слой: собственность – то, на что распространилась наша власть. Язык недвусмысленно свидетельствует: властные отношения являются частным случаем отношений собственности. Книга «После коммунизма», в которой об этом сказано, столкнулась с обвинениями в непрофессионализме со стороны экономистов и юристов, воображающих себя «специалистами по собственности». На деле они ковыряются в поверхностном слое ее третьего, новейшего пласта, связанного с рынком.

Конституция величественно игнорирует концептуальные тонкости, не интересуется структурой и динамикой понятия собственности. В результате она превращает себя в памятник человеческой ограниченности. Собственности наплевать, кто и что насочинял в конституции, что при этом имел в виду и какие у него были похвальные намерения. Собственность ведет себя «по понятиям». Собственность выше «права», сильнее «закона», все это не более чем внутренние этапы ее истории, элементы структуры.

Что же такое собственность в современном мире? Беда в том, что сам этот вопрос на долгие годы выпал из основного русла западной экономической мысли. Собственность понималась банально – как юридическое право чем-то владеть, распоряжаться или пользоваться. И вот теперь, в последние десятилетия, появились новые институционалисты (сами себя они называют по-разному), которые вновь вернулись к вопросу о том, что собственность – это, вообще-то говоря, вовсе не вещь, и даже не только право распоряжаться вещью. Способность правильно и эффективно распорядиться сплошь и рядом бывает важнее, чем право. Например, вы можете заиметь право сесть за шахматную доску с Каспаровым и сыграть с ним на деньги. Но, думаю, не стоит торопиться. Потому что мало иметь право, надо еще иметь способность сыграть в шахматы с Каспаровым и победить. А уж если у вас есть способности, то право вы получите – рано или поздно, может быть, по итогам нескольких турниров.

Таким образом, собственность – это способность к определенному способу деятельности. Видите – штаны, газеты и пароходы тихо исчезли из этого определения. Если у вас есть способность к некоторой деятельности, то вы собственник, и в этом смысле вы получите все: и право, и деньги, и капитал. Правда, получите через несколько шагов. В современном мире, где барьеры пресловутых трансакционных издержек все время падают, путь от способности к присвоению, соответственно, сокращается. Если же у вас нет такой способности, то вы можете быть прямым наследником Рокфеллера, Мердока или Сороса, но вся унаследованная титульная собственность со временем рассосется, потому что придется отдать ее в управление кому-то, способному управлять. А с момента, как вы отдали это – завод, газету или пароход – в управление, будьте уверены, что «это» уже принадлежит управляющему, а не вам, если вы не в состоянии его проконтролировать. Но чтобы контролировать, нужно владеть как минимум теми же способами и стандартами управления собственностью, что и нанятый вами управляющий.

Проблемы российских собственников гораздо глубже. У нас дело не только в отдельно взятых заводах, газетах и пароходах. Дело в том, что вся страна как целое сейчас собственника не имеет. Когда говорят об «утечке российских капиталов за рубеж», то за этой метафорой скрываются не козни новых русских, а гораздо более прискорбное явление. Собственность – живая. Понимать ли ее как способность к действиям или как человеческую сущность, но она всегда утекает туда, где ценится, воспроизводится, где есть культура в обращении с нею и прежде всего – где находятся кадры компетентных собственников. И в этом смысле «утечка капитала» – объективное явление, его не остановить никакими законами и директивами. Пока существует разность потенциалов управленческой компетенции – поток собственности сметет либо обойдет любую плотину.

Вот совсем немного мыслей – кратких, и уже в силу этого неточных – по поводу собственности. Для молодых слушателей добавлю только одно: хотим мы этого или нет, но именно мы, Россия, являемся прямыми наследниками фундаментальной, наиболее укорененной в мировой культуре линии в понимании собственности и управлении ею. Эта линия идет от Платона и отцов Церкви – к немецким классикам. Еще в 1800 году философ Фихте в работе о замкнутом торговом государстве, которую он преподнес в дар одному видному государственному деятелю Германии, подробно объяснял, что собственность – не вещь, а деятельность.
Эта линия в наиболее явном виде была развита младогегельянцами, среди которых самый известный – Маркс. Именно Маркс посвятил всю свою жизнь изучению исторически последнего, высшего института собственности – капитала. Он написал на эту тему огромное количество томов вовсе не потому, что хотел понаучнее объяснить пролетариям, как ставить буржуев к стенке. Увы, напрасно Маркс пытался растолковать «марксистам», что дело не в упразднении частной собственности (тогда она просто исчезнет), а в конструктивном овладении, на философском языке – «снятии». Поняв принципы работы капитала как отчужденной мегамашины, люди должны научиться ею управлять. Потому что до новейшего времени, до конца девятнадцатого века, сама эта машина управляла как рабочими, так и капиталистами, иногда проявляя себя как могучая производительная сила, а зачастую – как разрушительная. Настоящий адресат, для которого Маркс писал свой «Капитал», – современные государственные финансисты типа руководителей Федеральной резервной системы в США.

Собственность в философском смысле – феномен, который возникает в обществе, когда вы, присваивая дефицитные вещи или ресурсы, распределяя их, обмениваясь ими, оказываетесь в кругу других действующих лиц. Человек по определению Аристотеля – «зоон политикон», общественное животное. Получается, по Марксу, что собственность человека есть практически то же самое, что его сущность – «совокупность всех общественных отношений человека». Как видите, ничего заумного здесь нет, это значение запаяно в русском слове «собство» – свойство, сущность человека. И в этом смысле, пока есть общество – собственность будет существовать. Есть собственность на вещи и производительные силы, есть собственность на систему отношений в процессе совместной деятельности, есть собственность на понятия, на образы, на символы. Вопрос лишь в одном: она нам принадлежит или мы – ей?