047 Разговор пятый

На меня обрушился шквал ваших замечательных ответов. Всего их около семидесяти, из них тридцать пришли за последнюю неделю. Но главное – не в количестве, а в содержании, от которого я пребываю в состоянии радостного изумления.

Честно говоря, такого не ожидал, и оказался к этому не готов. Пришлось столкнуться с интерпретациями и трактовками событий книги, которые мне и в голову не приходили. То ли времени не было, то ли мозгов не хватило. Скорее всего, дело в том, что, занимаясь так называемым «менеджментом», мы обычно имеем дело с весьма убогим материалом. Ковыряясь в каком-нибудь унылом case-study, ничего интересного обнаружить нельзя, потому что оттуда отфильтровали все, что только можно. Собственно, как правило, это даже и не результат фильтровки, а худосочная выдумка. Здесь же мы столкнулись с подлинным, полнокровным материалом. Естественно, он пропущен через фильтр личности автора, что привело к некоторым потерям, но все равно – реальный материал дал реальный результат. Многое из того, о чем хотел сегодня сказать, я просто заменю фрагментам из полученных ответов. Извините, если это будет недостаточно системно.

Вы помните мой вопрос о том, почему, фактически выбрав четвертый путь, Палмер тормозил, не приступал к действиям.
В одном из электронных посланий я, наконец, получил ответ, на который рассчитывал. Видимо все мы привыкли к сложным вопросам, кудрявым ответам. В принципе, я согласен и с более изощренными интерпретациями, но хотелось бы простоты. Помните разговор Палмера с женой, в котором он рассказал ей о заговоре против банка? Когда Эдис спросила, что он собирается делать, он проговорил едва слышно, как бы самому себе, что намерен не позволить им захватить банк. Она переспросила, и Палмер заорал так, что зазвенели стекла.

Он давно все решил. Почему же он медлит? Да потому, что на самом деле как человек, как личность он на стороне своих противников. Какая-то часть личности Палмера хочет, чтобы Джет-Тех победила, получила свой кредит, привела Америку на Луну. И вообще, Лумис ему интересен, а Бэркхардт – чучело. А другая его часть в это же время хочет, чтобы, независимо от того, кто победит, он не оказался фигурой в чужой игре. И эти две сверхценные установки сражаются в нем до последнего момента.

Палмер хочет большего, чем даже роль банкира номер один в сверхдержаве номер один. Эта роль давно перестала для него существовать, так как не осуществляет возложенной на нее задачи в отношении страны, ее экономики, ее вкладчиков: «придавать силу, поддерживать, защищать». Функция умирает, когда она перестает осуществлять некий высший смысл, который из структуры самой деятельности, вообще говоря, не вытекает. Если нормальному банкиру сказать, что его роль – придавать силу, поддерживать, защищать, он вытаращит глаза. За исключением того случая, когда на пропагандистском собрании обсуждается mission, то есть липовая пиаровская фигня, которая приклеивается как бантик на каждую фирму для того, чтобы ловчее облапошивать клиентов. А так, если честно, без дураков, разве нормальный банкир должен думать о чем-либо еще, кроме cash? Для Палмера же это исключительно существенно. Он не хочет быть даже американским Геращенко – если только он не имеет возможности в этой роли придавать силу, защищать и поддерживать. Палмеру мало быть собственником банка – позицию собственника он стремится распространить на целую страну.

Разобравшись в первом приближении с общими характеристиками предпринимателя на примере Палмера, авторы ряда ответов всерьез принялись за личные качества, делающие его особенно успешным предпринимателем.

Один из авторов наткнулся на место, где Вирждиния Клэри описывает, каким Палмер видит сам себя: «Крадучись, по-кошачьи пробирающийся по опасному пути — настороженный, дерзновенный человек, с которым вынуждены считаться».

Суперконцентрированный образ, он о многом говорит.

Вот профессиональное наблюдение из другого письма: «Палмер знал, что Бернс одержим манией оставлять за собой последнее слово. Палмер всегда стремился к тому же, но он понимал, что это ни к чему не приводит. Тут тупик. Тогда он дал Бернсу сделать свой ход в игре, а для себя оставил не тот ход, которым он мог завершить начатую не им игру, а тот ход, которым мог начать свою, по-другому расставив фигуры». Это еще один красноречивый пример превосходства нашего героя в уровне рефлексии.

А вот почти поэзия: «Палмер понял, что не стоит рваться вперед, пока рвутся снаряды». На самом деле по ходу романа мы можем заметить, что Палмер всегда медлит. Он вообще тормозной. Он медлит даже в мелочах, когда решает, куда пойти, домой или на ужин к Бернсу. Он звонит жене и ведет разговор таким образом, что она сама принимает за него решение и тем самым ответственность перекладывается на нее. Палмер часто пытается выжидать, чтобы обстоятельства сами, как бы случайным образом, подтолкнули его к решению, избавили от выбора.

Здесь может быть два объяснения. Одно хитрое, даосское, которое нет возможности сейчас обсуждать. Похоже, он сознательно или неосознанно использовал что-то типа китайских стратагем. Другое – более рациональное, европейское. Человек вообще инстинктивно избегает ситуации принятия решений. Принимать решения больно, опасно, тяжело. Лучше, чтобы за вас их принимал кто-нибудь другой. Большинство людей практически никогда не принимает решений. Просто есть ситуации, в которых можно не принимать решения, и Палмер их чувствует. А есть ситуации, в которых их нельзя не принимать – тогда он действует без промедления.
Теперь о предложенных вами в ответ на мой вопрос классификациях видов интуиций. Вот одна: тут у каждой интуиции стоит знак параграфа, и они перечисляются, строго, холодно, по порядку, с чёткими примерами. «Интуиция чувства, интуиция памяти, интуиция ориентации, интуиция банкира, интуиция страха, интуиция будущего». А в другом ответе всего три строчки, и он напоминает фрагмент «Песни песней»: «Интуиция предвидения, страха, неприятности, интуиция ответного действия, интуиция смысла…». Потом лирическое отступление: «Интуиция противоречит слову, хотя именно она порой движет поступками». И наконец, финал: «Интуиция безрассудства и интуиция противоречия».

Многие написали, что интуиция не поддается классификации, что классификация интуиций бессмысленна. Хотелось бы, чтобы вы на досуге подумали вот о чем. Классификация как действие может быть и чаще всего является вполне интуитивной. Например, эта теорема относится к числу истинных или ложных? Если вы слабый математик, то в первую очередь начинаете искать доказательства. Если сильный – интуитивно по формулировке теоремы сразу можете определить ее истинность или ложность. Другой тип интуиции мгновенно срабатывает в координатах добро – зло, хорошо – плохо. И третий тип интуиции автоматически различает прекрасное и безобразное, красивое и уродливое. Вы подсознательно исходили из того стереотипа, что интуиция – мягкая, зыбкая, нерациональная, а классификация сама по себе логична. На деле она может быть какой угодно. Что такое «Книга перемен»? Классификация. Так что эти две вещи находятся в сложных отношениях: можно строго классифицировать интуиции, а можно строить интуитивные классификации.

В прошлый раз речь шла про безумные страсти Палмера и неодолимое желание разглядывать чужие прелести. А вот правильно подмеченное обстоятельство, о котором почему-то никто не вспоминал: «Как сказала Вирджиния Клэри про себя и Палмера, встретились два хладнокровных человека». Истинная правда, они оба очень хладнокровные. Отсюда и все эти бешеные вспышки.
Вот совершенно блестящая мысль: «Палмер действует интуитивно не в смысле способа, каким он принимает решения, когда уже находится внутри ситуации. Палмер осознанно владеет и пользуется интуитивным подходом, мировоззренческой методикой, которая, в свою очередь, уже позволяет действовать максимально правильно». Как я понимаю это немного загадочное суждение? Палмер знает, что внутри него находится некая машина. Как она устроена, Палмер понятия не имеет, он даже не всегда знает, как ее запускать. Но он совершенно осознанно пользуется плодами ее работы. То есть внутри у него сидит команда аналитиков, методологов, идеологов, у них, возможно, есть компьютеры и базы данных. Палмер этим не управляет, но ощущает в себе, как беременная женщина чувствует шевеление плода, а иногда ухитряется наладить с ним информационный обмен.

Если вы читали у Пушкина фрагменты «Египетские ночи», или хотя бы смотрел фильм «Маленькие трагедии», то вспомните, что там появляется итальянец-импровизатор, и с ним встречается поэт Чарский. Различие между ними в том, что Чарский мучительно долго пытается вызвать в себе вдохновение, но у него это получается крайне редко, а импровизатор умеет включать вдохновение по собственному желанию. Он включает – а дальше не имеет ни малейшего представления, что оно натворит, что на это раз ему выдаст. Но он овладел технологией «отпускания». И Палмер знал, что внутри него есть некоторая сущность, гиперличностный слой. У них был сложный вариант симбиоза. Ведь в принципе, если ты научился что-то в себе отпускать, то чаще всего можешь его и заткнуть. Как говаривал Козьма Прутков, «ежели у тебя есть фонтан, заткни его, дай отдохнуть и фонтану».

«Вне пределов его сознания поступившая информация уже обработана, и новые данные тут же расцениваются как потенциально важные – у Палмера возникает неопределенное ощущение (холодеет сердце и пр.), не позволяющее ему отмахнуться от этих фактов и в дальнейшем заставляющее его подключить больше ресурсов на их анализ. А на самом деле его «внутренняя аналитическая машина» просто работает всё время». Это я цитирую ответ уже другого автора.

«Самая важная рефлексия Палмера, – пишет он дальше, – распространяется и на интуицию тоже». Помните, мы уже говорили о том, как у предпринимателя взаимодействуют рефлексия и интуиция? «Теперь, в зрелом возрасте, он твердо уверен – если ему что-то «кажется» – значит, он что-то знает, и нужно только вспомнить нужное или установить неизвестную пока закономерность. Только осознавая обоснованность интуитивных действий, Палмер верит интуиции». Ему важно осознавать, чтобы верить, так он устроен.
Отношения «рацио» человека с другими сущностями, методами, гиперличностями, сидящими у него внутри, – интересная тема вообще, исключительно важная по отношению к предпринимательству. Настоящий предприниматель – тот, который знает или чувствует часть того, что у него внутри понапихано, и владеет теми или иными способами вовремя и в определенном порядке выпускать эти субличности наружу посвирепствовать.

Автор другого письма анализирует феномен победы Палмера. Хотя я такого вопроса и не задавал, но согласен, что неявно он возникает. «Впрочем, – замечает он, – вряд ли можно оценивать ответы на подобные вопросы в категориях правильно/неправильно». Верно, я их в этих категориях и не оцениваю.

Автор пишет: «Палмер в силу своих внутренних качеств, интуиции, способности воспринимать иррациональные вещи, может прикоснуться к этому миру, который существует совершенно объективно вне него». Вот он – новый материализм. Марксистские философы-«материалисты», когда говорили о мире, который совершенно объективно существует «вне», не догадывались, что совершенно объективно и вне отдельного человека существуют миры интуитивного и трансперсонального. Как только заходила речь о трансперсональности, они восклицали: «Ну это же идеализм!». Потому что для них «трансперсональная психология» – то, что внутри человека, в то время как транс-персональное, по определению, есть находящееся между, поверх персон. Интуиция, как, кстати, и память – это давно поняли умные физики и системщики – существует вне головы, это не мозговые, а как минимум сетевые функции. Так же, как и функции денег нет внутри банкноты. Не надо, Шура, не пилите монеты, – там нет стоимости.

«И благодаря этому прикосновению Палмер из имеющихся под рукой вещей строит свою схему». Здесь встает очень важный вопрос: что стал бы делать Палмер, если бы у него в конструкторе не хватало некоторых деталей? Я уже анализировал, что, не служи он в разведке, он бы Гаусса, например, не знал. Получается, он бы не смог построить схему? Нет, – говорит автор, – ничего подобного. То, что Палмер обладает технологией прикосновения к иррациональному, важнее полноты самого набора. Он засовывает туда руку и каким-то образом получает оттуда способ склеить из имеющихся элементов схему. Практически, здесь утверждается, что если бы у него не было некоторых элементов, за счет возможности залезать в иррациональный мир он бы все равно склеил нужную схему «из того, что было».

Да, я разделяю это убеждение. Но не всегда есть гарантия. Существует судьба, Палмер мог бы чуть-чуть не успеть. Хотя в принципе, прикосновение к иррациональному миру настолько умножает конструктивные возможности, что некоторая ограниченность элемент
ной базы не фатальна. В конце концов, положим, умений у Палмера не двадцать, а восемнадцать. Сэкономив время на службе в разведке, он приобрел бы, например, опыт Казановы, и на основе классификации типов девушек что-нибудь слепил.

Вот еще забавное наблюдение другого автора, немного банальное, но больше никто об этом не пишет: «Беседы с Эдис – на самом деле сеансы рефлексии Палмера». Почему он так безумно раздражается, даже в ситуациях, когда на нее не за что злиться? Ну, понятно, что он её не любит, но человек она, в общем-то, хороший, и говорит правильные вещи. Да потому, что Палмер злится сам на себя. Ему выставляют под нос зеркало, ему задают неприятные, тошнотворные вопросы. А отвечать вроде бы надо, не отмажешься, все-таки брачный контракт. И в какой-то момент он действительно понимает, что злится на самого себя, это и есть момент истины.
«Этика не должна быть единственным ориентиром в бизнесе», – говорится в другом письме. «Точнее, Палмер понимает, что для него она не является ориентиром, что рассуждениями «имеют право – не имеют права» он только прикрывает свое страстное желание быть свободным…. Если бы Палмер боролся против Джет-Тех, защищая свой банк или «правое дело», он бы проиграл». Оказывается, мотивировка «за правое дело» – не самая сильная, хотя есть и более слабые. Например, борьба за правое дело может быть, и чаще всего является, более сильным мотивом, чем борьба за максимизацию прибыли, минимизацию издержек или откос от налогов. Но у Палмера гораздо более сильная мотивация, чем борьба за правое дело. Ему бы не хватило этого пороха, потому что против него играют серьезные люди с очень сильными мотивами.

Некоторые люди пишут о perfect timing. Исключительно важен в предпринимательских схемах четкий календарь. Павловский говорит: «Во власти побеждает тот, кто владеет временем, а временем владеет тот, кто владеет календарем». В технологии Фонда эффективной политики есть подразделение, составляющее календарь, в котором, как минимум, на месяц вперед расписываются все запланированные и ожидаемые события и даты всемирного, национального и местного уровня. Согласование ваших планов с этой объективной структурой социального времени может приводить к резонансным эффектам.

Но здесь говорится о perfect timing в ином, более конкретном смысле. В одном романе Роджера Желязны (других не читал, мне некогда), есть образ «темпоральной фуги». Два игрока изготовились врезать друг другу по морде, и каждый обладает способностью двигаться во времени. Один из них отступает во времени на долю секунды, заходит сзади, чтобы стукнуть второго по голове. Но тот человек тоже владеет темпоральной технологией, он отыгрывает на полторы секунды назад, заходит первому за спину, размахивается... Так они с безумной скоростью отступают во времени, и побеждает тот, кто сумеет отступить ровно на такой микроинтервал, чтобы не дать сопернику среагировать, но успеть самому нанести удар. У Палмера очень хорошее чувство времени.

Еще о сверхценности. В двенадцатой главе есть эпизод, когда во время прогулки Палмер неожиданно осознает, что именно здесь, у моря, впервые за долгое время сознательно делал то, что хотел. Он просто бесцельно шлялся. И когда на вопрос Бэркхардта «Где ты был?», Палмер честно ответил, что гулял, это навело начальника на мысль, что у человека поехала крыша на почве несчастной семейной жизни. Ничего подобного, Палмер вырвал какой-то короткий миг у судьбы и обстоятельств, чтобы побыть самим собой. При этом, собственно, никакой «мотивировки» в европейском смысле слова у него не было. Он просто слонялся, но это само по себе было для него сверхценно. Вообще говоря, у западного человека, особенно политика или банкира, таких возможностей практически не бывает. Наполеон, говорят, будучи оставлен в одиночестве, любил прыгать на одной ножке: дайте выдающемуся человеку побыть чуть-чуть одному и посвоевольничать. Побыть у себя, побыть самим собой, побыть своим, собственным.

Как видите, значительную часть анализа вы за меня уже проделали. Мне остается очень кратко обозначить несколько линий дальнейшего разбирательства.

Хорошо бы инвентаризировать персонажей романа с точки зрения классификации уровней предпринимательской деятельности, которую мы получили. Я предлагаю ввести четыре категории.

• Люди-роли. Внутри здесь есть целая куча категорий, которые я свалил в одну. Это люди, которые настолько тождественны роли, что не осознает различий между ролью и собой. Они с ней срослись. И чтобы вынуть их оттуда, нужно что-то экстраординарное.
• Строители схем.
• Политтехнологи.
• Стратеги.

Люди-роли.

Человек-роль – Бэркхардт. Когда поступил сигнал, что из-за предательства Бернса борьба за билль об отделениях сбербанков будет проиграна, Бэркхардт говорит: «Я всегда знал, что все эти ваши спецы по PR – жулики. Сейчас я возьму саквояж, набью его зелеными, поеду туда и куплю всех на корню». Он знает только один способ. Бэркхардт заявляет: «Что хорошо для ЮБТК, хорошо для Америки. А ЮБТК – это я». Бернс отзывается о нем: «Ископаемое на двух ногах». Или, как говорит ему Палмер в сцене у фонтана: «Вы только и умеете, что сильно толкаться».

Или миссис Кэйдж. Вот каноническая домоправительница, причем она вросла в эту роль полвека назад, как скала.
Или Гаусс. Он не в состоянии выйти из роли непризнанного гения, у него нет никакой рефлексии по отношению к себе, он смешон, отвратителен, эгоистичен. И это абсолютно очевидно всем окружающим, кроме него самого.

Или Стеккерт. Не все журналисты такие продвинутые, как Моллетт. Стеккерт пришел брать первое интервью у Палмера и попал на копеечную схемку Бернса. Сначала ему всучают шаблонный образ сознательного банкира-патриота, пекущегося об отечестве. Он эту лабуду сперва заносит в блокнот, потом в какой-то момент, – он же не идиот, а журналист! – не выдерживает: «Ребята, ну, неприлично же. Неужели вы, мистер Палмер, действительно на фронте бессонными ночами думали о судьбах родины?» И Палмер, чистая душа, кричит: «Конечно, нет! Какие там, блин, раздумья, да на войне бы пивка выпить, отоспаться». Тут Стеккерт начинает с наивным вдохновением лепить образ рубахи-парня, рядового миллионера, думая, что напал на золотую жилу. А на самом деле это дешевая распасовка пиарщиков, которую должны изучать школьники на подготовительном отделении факультета политологии.

Строители схем.

Это Арчи Никос, инвестиционный банкир, он только и занимается тем, что строит инвестиционные схемы. Вы помните, впервые Палмер встретился с ним еще в Чикаго, где тот создавал консорциум банков, чтобы профинансировать какую-то большую оборонную разработку.

Это Вик Калхэйн. Он как минимум строитель схем, потому что у него три офиса, не менее трех ролей, он прыгает между ними, занимая по очереди каждую из них, и в каждой конструирует и налаживает контракты определенного типа.

Это Моллетт, который так глубоко копает в поисках сенсационных событий, что в результате становится их соучастником. Он выходит далеко за рамки роли журналиста. Он занимается, в частности, тем, что проводит расследования, стремится предвидеть какой-то жареный факт до того, как он станет достоянием гласности. Для этого он должен наладить сеть обмена конфиденциальной информацией. Временами он работает на грани фола, у него имеется целый ряд ролей, он попеременно выступает то как журналист, то как осведомитель, то как аналитик, то как провокатор.

И это Эл Конн, один из участников пьянки на квартире у Бернса, в компании с журналистом по фамилии Принс и с Виком Калхэйном. В книге Уоллера есть целые романы, сжатые в один абзац, я процитирую один из них. «На первый взгляд он производил впечатление самого заурядного и неприметного среди знакомых Палмера: среднего возраста, с тусклыми коричневато-серыми волосами и ничем не примечательным лицом, где выделялись только глаза. Они, казалось, ели. В этих глазах был неутолимый голод. Они пожирали все, что встречалось на пути. … У Конна много друзей. И в самых различных сферах. Конн был широко известен как глава строительной фирмы, владел акциями одной из крупных компаний, которая хорошо зарабатывала на подрядах по строительству. Он также участвовал в нескольких компаниях, занимающихся куплей-продажей недвижимости, к тому же был одним из совладельцев частных автобусных компаний и парков такси, директором концерна по производству металлоконструкций, одним из директоров страховой компании и нескольких фирм, связанных с междугородными автоперевозками. В то же время, совсем не случайно, Конн был известен как один из наиболее энергичных сборщиков средств для местного комитета демократической партии. Он один собирал больше денег для партийной кассы во время избирательных кампаний, чем все остальные сборщики, вместе взятые. Его многочисленные друзья в беседах с ним с дружеской фамильярностью называли его Эл, а за глаза именовали иногда «закулисный мэр».

При таком наборе ролей и ресурсов есть где развернуться строителю схем.

Политтехнологи. Палмер, Лумис и Бернс – все трое владеют этим уровнем. Они играют на разгадывание чужих игр и на их поглощение своей.

Игра Бернса едва ли сводится к вдохновенному исполнению одной из ролей в сверхигре Лумиса. Помните, за что его цепляет Палмер в одной из рефлексивных многоходовок? Он говорит Бернсу: «Вы тайно наняты одной группой БАПов – (Белых – Англосаксов – Протестантов) и открыто наняты другой группой БАПов. Вы играете на стороне одной против другой. Но это ошибка, потому что вы играете на стороне, которая наняла вас тайно, она не давала никаких публичных гарантий, никаких обязательств, и может также тайно вас уволить. Было бы выгодно поиграть за ту, которая наняла вас открыто». Бернс задумался на минуту, нахмурился и намекнул в ответ: естественно, он не столь глуп, чтобы играть на одной стороне.

И, наконец, стратеги.

Стратеги строят последовательность игр, исходя не только и не столько из логики борьбы с кознями других игроков-политтехнологов. Они ведут кампанию, состоящую из игр-сражений, исходя из некоторой сверхценности или понимания тенденции развития той ситуации, того контекста, в котором и развертывается вся война. Палмер начал свою кампанию, как вы помните, еще за рамками романа, в банке отца и сообществе его партнеров. Само его появление в Нью-Йорке, в ЮБТК – это очередной эпизод в кампании, на котором она не кончилась. Его сверхценность, стратегический мотив мы описали как желание вырваться, вынырнуть на поверхность сквозь толщу чужих игр. Он все время стремится прорваться сквозь текущую игру в объемлющую, более важную. С другой стороны, это стремление направляется и энергетически обеспечивается какой-то важной, интуитивно ощущаемой сверхценностью. Палмер осознает и выражает ее как неодолимое желание «придавать силу, защищать и поддерживать» национальную экономику, помочь Америке выиграть космическую гонку. Он готов быть банкиром только в той мере, в какой эта социальная роль позволяет воплощать в жизнь сверхценность.

У меня есть сильное подозрение, что Лумис тоже стратег. Не только потому, что империя Джет-Тех в том виде, в каком она описана в книге, выглядит как перманентный результат сложной системы взаимосвязанных игр. Есть и важные косвенные признаки. Бэркхардт говорит о Лумисе: «Дай Бог, чтобы ты в его годы имел хотя бы сотую долю той энергии, которая есть у него». Наличие стратегической сверхценности как раз и проявляется внешне как неиссякаемый источник энергии.

Палмер звонит Лумису, и ему отвечает тихий старческий голос. Он спрашивает: «Мистер Лумис?», но это оказывается секретарь или помощник. Связь переключается на другой аппарат, и тут же Палмеру отвечает другой старческий голос, по тембру очень похожий, но полный внутренней энергии. Никогда не иссякающий источник воли и энергии – залог того, что даже эффектная победа над стратегом вовсе не означает выигрыша кампании. Он проиграет сражение, встанет, отряхнется…. Наполеона добивали всей Европой, он полностью терял армию, уходил и через некоторое время являлся с новой армией, собранной буквально из ничего. И союзникам опять приходилось всё начинать сначала. Только убив стратега, можно его остановить, другого способа нет.

Помните, как воевали Наполеон с Кутузовым – нарвался стратег на стратега. Кутузов отходил, отступал, уступал, потом почувствовал момент, когда надо было остановиться. Дал генеральное сражение, с виду проиграл, отошел – а в результате Наполеон, не отступив ни в одном крупном сражении, проиграл кампанию и потерял армию.

Как же реагируют «нормальные» люди-роли на вторжение в их жизнь всех этих постмодерновых злодеев, зарабатывающих на жизнь не честным трудом, а всяческими маркетингами, пиарами и политтехнологиями? Как я уже упоминал, архаическое сознание скопом зачисляет всех их в манипуляторы и шарлатаны, противопоставляя честному бизнесу, честной политике и еще чему-то честному.
Но это неприятие не ново. Вот трудящиеся точат на станках гайки и болты, и тут появляется некто и начинает развивать специализацию и кооперирование, строить рациональные производственные отношения. Ему говорят: «Мы тут станочники, мы кадровые рабочие, а ты под ногами болтаешься, инженеришко, толку от тебя нет, умствуешь только». Ну, так и быть, положим ему зарплату сто десять рэ, потерпим, вдруг и впрямь конвейер побыстрее пойдет.

Потом честные инженеры строят цеха, совершенствуют производство, налаживают конвейеры. И тут появляется какой-то деляга, который бабки считает. Две мануфактуры производят одинаковые валенки, и на второй еще сидит нахлебник, который что-то там плюсует-минусует. Первая работает ни шатко ни валко, то в прибыль, то в убыток, а вторая – только в прибыль, потому что этот жмот, хозяйчик, достал где-то дешевый войлок, додумался, что валенки надо продавать, видите ли, не весь год одинаково, а лучше осенью, в сезон, но дорого. Он занимается какими-то сомнительными подсчетами, соотносит издержки, прибыль – все работают, а этот сидит с арифмометром. Естественно, он вызывает раздражение.

Теперь, ладно, смирились с буржуями-счетоводами. Все товаропроизводители – хорошие люди, честно подсчитывают издержки для пользы производства. И тут появляется торговец, он не производит никаких товаров, только бегает, упаковывает то, что другие произвели, и, понимаете ли, перепродает с наценкой. Опять жулик, опять виртуальная деятельность, все его презирают. Он нехороший, потому что торгует плодами чужого труда.

Хорошо, привыкли кое-как к торгашам. Появляются банкиры, так они вообще, видите ли, «торгуют» чужими деньгами, сидят там себе в офисе и нажимают на кнопочки. Торговцы говорят: «Ну, посмотрите, мы на морозе разгружаем трейлеры, мы круглые сутки продаем овощи, у нас в ларьках, как в часовнях, свечки стоят, чтобы хурма и тюльпаны не замерзли окончательно. А этот банкир в тепле сидит, плюет в потолок, и у него куча денег». Опять жулики!

И вот теперь – новый, глобальный, постиндустриальный разрыв, который опять делит всех людей по детскому принципу «честно – нечестно». По одну сторону баррикады оказались все перечисленные персонажи-роли, включая даже отверженных ростовщиков. Все они теперь сплотились в неприятии мерзких политтехнологов, пиарщиков, методологов и прочих манипуляторов. Опять старая сказка, только на более высоком уровне.

Появился мир оборотней, которые каким-то образом научились смотреть глазами других людей, осознавать их интересы, залезать к ним в душу. Трудящиеся, тождественные своим ролям, не могут посмотреть на себя ни изнутри, ни снаружи. Политтехнологи делают это за них, разделяют их личность и роль и объясняют: «Вот твоя роль, ты в ней сидишь, а чего же твоя личность хочет? Давай мы проявим ее непроявленные слои, давай удовлетворим их потребности. Они тоже хотят жить, учиться и самореализовываться.» Предприниматели говорят: «Плохо собственнику быть одному. Давай мы поможем тебе соединиться с другими, вы нуждаетесь друг в друге». Вот в чем великий смысл деятельности предпринимателей. Она не только производительна, она еще гуманна, человечна. Но на ответную благодарность им рассчитывать не приходится, имейте в виду.

Только неоконченное произведение прекрасно. Спасибо.