046 Разговор четвертый

Вначале хочу кратко остановиться на вопросах, которые были заданы в прошлый раз. Среди полученных от вас ответов есть совершенно замечательные, которые я готов прочесть целиком. Не буду только называть фамилии авторов, потому что не имел возможности договориться с ними об этом.

Одна девушка пишет, что два дня назад все-таки взялась за прочтение книги и, «…честно говоря, не ожидала, что это занятие окажется интересным. Потому что вначале, узнав о содержании курса, я так отчетливо вспомнила про «образ Наташи Ростовой» и вопросы относительно «значения дуба в романе «Война и мир», что мне стало как-то тоскливо. Однако «Банкир» я читаю с огромным удовольствием, жаль, что с экрана компьютера, потому что в «Библио-Глобусе» сей бестселлер уже раскуплен опередившими меня толпами студентов». Надеюсь, коллеги, теперь уже все убедились, что мы занимаемся здесь не литературоведением, что меня не очень интересует, знаете ли вы, чем значение дуба в романе «Война и мир» отличается от функции дуба в романе про Машу и Дубровского.

Далее, обсуждая здравый смысл Палмера, автор письма пишет: «Для человека, выпивающего в день по 3-4 стакана виски и обладающего какой-то маниакальной страстью разглядывать бедра абсолютно всех женщин, у Палмера достаточно много здравого смысла». Я просто хотел, не обсуждая эти волнующие материи по существу, обратить ваше внимание вот на какое серьезное обстоятельство. Да, Палмер действительно, если верить роману, выпивает и разглядывает упомянутое. Но, посмотрите, это абсолютно не отражается ни на каких его существенных действиях. В ситуации, когда, заметив эту его способность разглядывания, ему в наглой форме буквально навязывает себя секретарша Бэркхардта, Палмер не реагирует вообще никак, ни сразу, ни потом. И даже в его романе с Вирджинией только случайное совпадение ряда событий, включая очень энергичные действия с ее стороны и некоторые иррациональные мотивы, напрямую не связанные с эросом, подталкивает его вперед в самый последний момент – а до этого все балансирует на грани.

Кроме того, обратите внимание: когда он пьет это самое виски, то за редким исключением отдает себе полный отчет в том, на какой стадии находится процесс. Он хорошо знает про «окно псевдоясности», которое наступает у него между третьим и четвертым стаканом, и в этот момент принимает решения, совершает серьезные шаги, делает сложные телефонные звонки. В остальном же в состоянии подпития Палмер профессионально избегает каких бы то ни было действий и серьезных разговоров. То есть у героя, действительно, имеется интерес к виски, но на его предпринимательской деятельности это практически не отражается. И даже напротив, отражается в позитивную сторону, потому что, к сожалению, в мире политики, в мире бизнеса для определенного рода ритуальных действий, связанных с демонстрацией доверия, абсолютно необходимо употреблять этот самый напиток. В советской культуре было то же самое. Для того чтобы состоять в партийной номенклатуре, абсолютно необходимо было выпивать умопомрачительное количество водки, при этом одновременно париться в бане в интересной компании, независимо от личных пристрастий и любвеобилия. И те, кто не выдерживали этой гонки – а она очень тяжела для здоровья – сходили с дистанции.

Надеюсь, вы уже поняли, в чем состоит замысел нашей работы над книгой. К сожалению, когда в пресловутых «кейсах» препарируются разнообразные ситуации, якобы связанные с бизнесом, обычно берется какой-то чахлый, худосочный, абстрактный аспект реальности. Обычно это только экономика, и не вся экономика, а только ее сверхрациональный слой, и не весь сверхрациональный слой, а только его элементы, которые присутствуют, скажем, в нео-классических моделях. В результате вместо сколько-нибудь подлинной ситуации вы видите одну сотую от одной сотой от одной сотой. Из такого псевдопримера никаких серьезных выводов сделать невозможно. Это просто упражнение в игре, в которую вы играете с экзаменатором, но к жизни это имеет самое отдаленное отношение.

Ничего лучше художественного произведения невозможно предложить, потому что концентрация реалий, соединенных вместе в конкретном пространстве, в едином потоке времени и в жизненной органической связи здесь невероятно велика.

А теперь очень короткие, приблизительные ответы на вопросы, продиктованные в прошлый раз. Каждый ответ, прежде всего из-за вынужденной краткости, будет заведомо менее точен, чем лучшие из ответов, которые я от вас получил.

1. Суть схемы корпорации Джет-Тех, применявшейся в борьбе против Бэркхардта. Мы уже разбирались с этим в прошлый раз. Многие электронные письма содержат, в принципе, правильные ответы.

2. Когда и на основании чего Палмер разгадал суть схемы Джет-Тех? Восстановите последовательность событий. Какие личные качества Палмера помогли ему в этом? В разных вариантах ответов называлось от девяти до одиннадцати этапов разгадки Палмером этой схемы. И, конечно же, одним из ключевых моментов было то, что Палмер обнаружил противоречие в действиях Лумиса. Поскольку для Палмера было совершенно ясно, что Лумис не глупец и не безумец, он предположил, что сталкивается с проявлениями некоторой непонятной ему схемы. И дальше внутренний датчик тревоги у Палмера защелкал, началось ее раскручивание.

Многие отмечают, что Палмер – обладатель высокоразвитой интуитиции. Автор одного из самых интересных ответов пишет: «Почему-то возникает такое чувство, что огромную роль здесь играют какие-то иррациональные факторы». Конечно, выражение «иррациональные факторы» может означать несколько вещей. Например, то, что иррациональные факторы не имеют никакого отношения к экономике, не подлежат изучению и не могут рассматриваться серьезными людьми. А второй, третий и четвертый смысл могут заключаться в предположении о том, что так называемые иррациональные факторы играют важную, а часто и ключевую роль в экономических, политических и иных процессах. В этом качестве они подлежат учету. Возможно, вы не можете работать с ними так же, как с экономическими интересами, но они есть, и вы обязаны их учитывать. И в романе, если его читать внимательно, мы постоянно с ними сталкиваемся.

Возьмите момент, когда Палмер изобретает свою спасительную схему. События разворачиваются здесь вообще вне времени. Палмер в полной прострации сидит на кухне, ощущая себя человеком, которого тяжело избили. У него отсутствует волевой импульс, и он констатирует в себе это отсутствие. Он смотрит на себя со стороны и чувствует, что ничего не может, что он тряпка. Рядом находится его жена Эдис, которая назойливо задает ему резонные вопросы. И в какой-то момент, после очередного вопроса, Палмер чувствует страшную злость. Одновременно он анализирует, на кого злится, и понимает, что злится на самого себя, на это позорное состояние бессилия. Состояние бессилия столь неприлично и непривычно для него, что вводит его в ярость. Причем эта ярость неожиданно ощущается им как невесомость. Параллельно, несмотря на всю бурю переживаний, этот ужасный человек ухитряется рефлексировать, разглядывать себя со стороны. Палмер ощущает, что ярость перешла в нем в невесомость, он чувствует невесомость и одновременно осознает, что именно он чувствует. Но как только он отдает себе отчет в том, что чувствует невесомость, молниеносно происходит инсайт, по странной нелинейной ассоциации всплывает Гаусс, потому что он изучает гравитацию, то есть занимается опытами, где создается невесомость. А Гаусс со своей антигравитацией тут же становится узлом спасительной схемы действий.

Абсолютно иррациональная цепочка своего рода внесобытийных событий, они случаются вне физического времени. Просто Палмер – кипящий котел разнообразных ассоциаций и рефлексий. Они в нем с бешеной скоростью крутятся, и в поле сознания выдается лишь какая-то ничтожная доля. Поэтому я не сомневаюсь, что, не будь на свете Гаусса, какая-то иная спасительная идея в один из моментов в нем бы обязательно всплыла.

В разгадке схемы Джет-Тех присутствует еще целый ряд иррациональных моментов. Например, как только Палмер наталкивает на какое-то важное обстоятельство в действиях других субъектов, которое внешне выглядит чуть-чуть нелогичным – еще до того, как он осознает логическое противоречие, в нем срабатывает интуиция. А эта интуиция в нем проявляется как, скажем, холодок в спине. Палмер сначала нечто ощущает как холодок, предчувствие неизвестной опасности, а потом уже говорит себе: «Стоп, здесь же противоречие». И начинает рационально разбираться.

Механизм «рацио» необходим для раскручивания схем, но если бы не было интуитивного индикатора, нечего было бы раскручивать. Поэтому интуиция первична. Хотя, если бы у него не было логических способностей и знаний, он просто ощущал бы холод между лопатками, и больше ничего. Поэтому одно без другого не живет. И, тем не менее, я полностью согласен, что в разгадке схемы Джет-Тех интуиция играет определяющую роль. Она вставлена в разгадку схемы как моторчик. Но кроме моторчика там есть система подачи топлива, карбюратор, руль, сцепление, и все это играет свою роль.

3. Какое образование у Мака Бернса? Какое отношение он имеет к Гарварду? Все ответили правильно на этот вопрос. Бернс как истинный имиджмейкер утверждает, что учился в Гарварде. Это истинная правда, он учился на трехдневных летних курсах в Гарварде. И, кроме того, закончил два семестра на вечернем отделении Калифорнийского университета, но был вынужден уйти, потому что денег на большее не хватило.

4. В романе есть место, где говорится о гражданской коррупции (civic corruption) в позитивном смысле. Приводится пример ее сравнительной эффективности по отношению к государственной политике. О чем идет речь?

Тут есть два слоя. Первый, собственно, фактология, и почти все ответили правильно, нашли это место (скорее всего, с помощью компьютера). Что же касается разбирательства с этим по существу, у нас с вами еще не хватает понятийного аппарата. Тем не менее, кое-что интересное было сказано.

Современное гражданское общество – феномен постиндустриальной, то есть пострыночной, постэкономической эпохи. Если хотите лучше понять, о чем я говорю, загляните в последние лекции по курсу «Основы корпоративного принятия решений». Но во времена Палмера еще не было классических книг Д. Белла, Гелбрэйта, да и само это понятие «гражданское общество» в современном его звучании не было введено в политический оборот. И Палмер ищет слова, чтобы выразить существо дела. Поэтому он склеивает слово «гражданский» (civic) и слово «коррупция». Под такой коррупцией он подразумевает не просто «продажность грязных чиновников», о которой говорится в ваших ответах.

Важнейшим элементом здесь является наличие PR-агентства Бернса. Торговая фирма столкнулась с проблемой, классическим путем эта проблема не решается, тогда находится агентство Бернса, которое строит схему решения. Эта схема учитывает и использует ресурс Вика Калхэйна, использует то, что Кордонский назвал «административным рынком», а также наличие влиятельного негритянского лобби и прочее. Конечно, часть схемы проплачивается. Но вся схема не сводится к тому, что кому-то дали взятку. Потому что, и это было справедливо замечено рядом коллег, эффект от «гражданской коррупции» получается позитивный. Нерыночным путем был построен эффективный (и с виду вполне рыночный) механизм, который решает проблемы к общей выгоде. Фирма возобновила свою торговлю. Негритянское меньшинство получило решение ряда проблем, а именно – безработные стали продавцами, можно было опять прекратить бойкот магазинов. Вик Калхэйн подтвердил статус «авторитета» в своем районе. PR-агентство продемонстрировало эффективность своей работы.

С другой стороны, конечно, плохо, что выборный слуга народа сидит и от кого-то получает на лапу за решение его проблем. Вспомните беседу Палмера с Моллеттом. Моллетт говорит: очень странно слышать, как вы спокойно говорите о том, что слуга народа может быть продажен. На что Палмер отвечает: да, в обществе бывают продажные чиновники, а также чума, мор, войны, мафиозные разборки – и что с того? Это все есть, и с этим надо работать.

5. В Нью-Йорке Калхэйн владел тремя офисами, которые были предназначены для разных типов деятельности. Укажите три социальных роли и опишите три соответствующих типа деятельности, которыми занимался Калхэйн. В чем состоит взаимосвязь?
Опять-таки, у нас пока не хватает понятийного аппарата, чтобы по-настоящему разобраться с этим. Он появится только в следующем семестре. Но в первом приближении очень многие ответили правильно. Действительно, три абсолютно разных роли и три разных типа деятельности совмещаются в одном человеке. Два из них – независимые. Калхэйн как классический юрист принимает клиентов, обсуждает их проблемы, консультирует и, вероятно, получает деньги. Калхэйн как политик работает с избирателями, отчитывается, как выполнил предвыборные обещания, принимает жалобы избирателей, обещает их реализовать в ответ на обещание за него голосовать. Он выступает на митингах и банкетах, открывает благотворительные заведения, проекты и прочее. И, наконец, в третьем офисе он занимается некоторой деятельностью, которая, безусловно, включает и первую и вторую. Но включает их как элементы. В третьем офисе Калхэйн строит предпринимательские схемы.

Он как юрист знает некоторые правила, но как юрист не мог бы действовать, потому что данная роль не предполагает наличия власти. Он как политик имеет власть, но обычный политик плохо ориентируется в юридических джунглях, не знает хитрых лабиринтов, по которым можно обходить законы, формально не нарушая их. Ну и, наконец, ни как юрист, ни как политик он никогда не получил бы такого сорта клиентов и заказов, какие он в изобилии получает в этой третьей конторе.

Он берется за проблему, решением которой может быть только предпринимательская схема. После чего он в эту схему включает свой ресурс как политика, свой ресурс как юриста, а главное – необходимые ресурсы и связи других людей. Потому что реальная схема всегда заключается в конструировании и согласовании целого ряда сделок, в обмене одних сделок на другие. Он выступает как конструктор и как посредник. Он как политик, или юрист, или делец обращается к другим, третьим и четвертым политикам, юристам, дельцам, PR-агентствам, банкирам, меняет сделку на сделку, схему на схему. И возникает рынок схем.

Шестой и седьмой вопросы, которые я задал, рассмотрим во время следующей встречи.

Есть еще один существенный момент, который, как вам может показаться, отдает психологизмом, но имеет самое прямое отношение к предпринимательству. В романе есть несколько моментов, в которых Палмер отделяет себя или свою личность от той или иной роли, которую играет. Он говорит себе: «Вот роль, я ее играю, но я не равен этой роли, не свожусь к ней».

Есть эпизод, когда он поднимается по темной лестнице у себя в новом доме. Сначала он опять испытывает, заметьте, иррациональное ощущение, (хотя, казалось бы, трудно быть рациональнее и холоднее этой занудной банкирской рыбы). Он тут же замечает и начинает анализировать это иррациональное ощущение – вот в чем отличие его от прочих, испытывающих ощущения. Странным зигзагом он выхватывает источник этого ощущения и тут же констатирует: вот роль «хозяина дома, отца семейства», а вот я, и я – это не роль, я – тот, кто ее играет. А ведь какое-то время назад роль и я были тождественны, она и была мной!

Пусть это будет третьим непростым вопросом к вам. Выделите подобные моменты растождествления себя со своей ролью и ответьте на вопрос, какое это имеет значение в деятельности Палмера как предпринимателя.

Содержания у нас во много раз больше, чем времени. Поэтому я буду вынужден некоторые важные темы просто обозначать. Разбор того, что представляла собой схема, которую придумал Палмер, мы предприняли для того, чтобы увидеть и понять в первом приближении три новых пласта реальности, а именно, три базовых характеристики предпринимательского типа деятельности. Первая: какие компетенции, какие формы деятельности должны были быть в арсенале Палмера, чтобы он смог сконструировать из них схему? Вторая: какими коммуникативными способностями он должен обладать, чтобы вовлечь других людей в свою схему, побудить их взаимодействовать между собой и с ним по управляемому сценарию? И третья: какие личные качества, включая, прежде всего, мотивацию, побуждают и позволяют ввязываться в схватку профессиональных предпринимателей, выстоять и победить в ней? Чтобы не запутаться в философии с методологией, эти этажи личности я пока не буду концептуально разделять. Сначала мы развесим по ним наглядные картинки с конкретными поступками и событиями в конкретных обстоятельствах жизни нашего героя.

Начнем с компетенций.

1. Если бы Палмер не служил в разведке, схема лишилась бы ряда узловых элементов. Во-первых, не служи он в разведке, он не знал бы Хейгена. Во-вторых, он не познакомился бы с пленным немецким ракетчиком Гауссом и не заинтересовался бы высокими оборонными технологиями. В третьих, не служи он в разведке, он не разгадал бы с такой скоростью и профессионализмом схему Джет-Тех. В четвертых, он совершил бы ряд опасных ошибок в ходе реализации собственной схемы. Он не предусмотрел бы возможность прослушивания, не контролировал бы свои высказывания с точки зрения того, что любой текст может стать предметом разбирательства в суде. Помните оговорочку «по их мнению», о которой Бернс сказал: «Дорогуша, как только я услышал это твое «по их мнению» я сразу выключил свой магнитофон, потому что понял, что он бесполезен». Палмер отныне, говоря с Бернсом, исходит их того, что все записывается.

2. Исключительную роль сыграла осведомленность Палмера в сфере high-tech. Нормальный банкир вовсе не обязан разбираться во всякой технической экзотике, связанной с космосом, с антигравитацией, со сверхпроводимостью, с лазерами. Палмер же постоянно в курсе, по-видимому, он занимался финансированием венчурных проектов, иначе это невозможно объяснить. Палмер знает даже про то, что погиб Ааронсон – руководитель исследовательских работ в компании генерала Хейгена. На встрече совета директоров банка с представителями Джет-Тех он демонстрирует постоянную осведомленность, комментирует и объясняет своим коллегам по ЮБТК смысл технических игрушек, которые им были предъявлены. Когда Палмер беседует «за жизнь» с Гауссом, он опять все время оказывается в курсе технологических новинок и может поддерживать беседу. Он в состоянии оценить инновационный потенциал каждой из них, и примерно понимает, сколько денег потребуется на то, чтобы внедрить ее в практику.

3. Палмер, безусловно, должен в совершенстве владеть технологией взаимодействия с госбюрократией. Как минимум, он должен знать о наличии сенатского комитета, который контролирует оборонные исследования и разработки, и обладает полномочиями остановить или запретить переход ведущего конструктора. А ведь Палмер – провинциал из Чикаго, из банка средней руки… Ну и, кроме того, он умеет разговаривать с чиновниками, знает их психологию, умеет их зацепить, способен натравить на них прессу.

4. Палмер виртуозно ориентируется в системе элитных клубов, и ему это не единожды помогает. Он умеет назначить и организовать встречу в таком клубе, который абсолютно необходим для PR-эффекта, но членом которого он не является. Он знает всех, кто там собирается, хотя сам был там один раз. Когда он впервые беседует с Лумисом в другом клубе, в котором тоже был только однажды, и не является его членом, он демонстрирует Лумису, что способен играть на равных. Он, как и Лумис, произносит названия блюд на французском языке, с соответствующим прононсом, ненавязчиво демонстрирует, что уже был здесь и знаком с меню. Лумис, конечно, отбивает мяч, отгадывает: «Вы тут были с отцом». Но все равно, Палмер проиграл эту мини-партию не всухую, а с почетным счетом два-один.

5. Insider-trading. Да, конечно, он владеет этой технологией мастерски, безошибочно играет на грани фола. Для того чтобы уронить акции такой колоссальной компании, как Джет-Тех, сразу на десять процентов всего лишь за двое суток обзвона, да еще так чисто, что комару нечего подточить, надо быть очень сильным игроком, профи.

6. PR, работа с прессой. Он учится этому на наших глазах. В сцене интервью по поводу годовщины Пенемюнде он выглядит еще провинциальным новичком, хотя и подает надежды. Хитроумного Моллетта он буквально за одну беседу ракалывает и перевербовывает на свою сторону, а затем профессионально использует на 100% в нужный момент. К моменту решающей схватки видно, что Палмер работает абсолютно на уровне Бернса и уже начинает его переигрывать, то есть он овладел пиаровскими премудростями, он воюет трофейным оружием.

7. Грязные политтехнологии. Палмер с Бернсом на пару придумывают «независимый комитет граждан против ползучего социализма». Это уже не просто работа с прессой. Они цинично используют идеологический рычаг, воздействуя напрямую на политиков. Здесь есть и детективные элементы. «Комитет» регистрируется на адрес гостиничного номера, на имя Джимми Фогела, который мгновенно и бесследно исчезает...

8. Но кроме грязных политтехнологий Палмер владеет и классическим арсеналом политика. Посмотрите, как он мастерски готовит совещание совета директоров, как он интуитивно понимает, что должен мягко дистанцироваться от Бэркхардта, что никто не должен увидеть его публично в обществе проигравшего накануне и во время заседания совета директоров. В романе масса таких моментов. Это набор средств руководителя типа «разделяй и властвуй», знание того, как действует «невидимый телефон» среди сотрудников банка, умение вовремя «надуть щеки», способность разговаривать с подчиненными… Палмер мгновенно замечает, что с момента откровенного разговора с Бэркхардтом банковский лимузин стал приезжать за ним на пять минут раньше. Политик обязан видеть такие вещи.

9. Last but not least. Безусловно, в нем присутствует классический профессионализм банкира, которому, вероятно, учат в Гарварде, и, что еще важнее, – как в случае с английскими газонами, – учат на протяжении трех поколений семейного бизнеса. Он раньше всех заподозрил, что банк, с которым едва начал знакомиться, является мишенью hostile takeover. Он виртуозно владеет всей классикой. Он улавливает тенденции фондового рынка «верхним чутьем», как служебная собака. По звуку банковских счетных машин он догадывается о типе финансовых операций, которые те производят.

Я назвал навскидку девять компетенций, девять форм деятельности, которыми предприниматель Палмер должен был владеть. На деле их больше. Не будь любой из них, схема бы не состоялась или обрушилась. Чем полнее арсенал способностей предпринимателя, чем больше в его конструкторском наборе исходных элементов, тем выше мощь игрока.

Вторая из трех ключевых предпринимательских доблестей – способность к коммуникации. Коллеги, посмотрим на сюжет романа с точки зрения игр. И, пожалуйста, отнеситесь к понятию «игра» строго, серьезно. Рекомендую вам ознакомиться, для начала, с классической работой Хейзинги «Человек играющий», или хотя бы с более популярной книжкой Эрика Берна «Игры в которые играют люди. Люди, которые играют в игры». Пусть они станут первыми ступеньками к пониманию игротехнической деятельности в традиции методологического мышления, которая восходит в нашей стране к Георгию Щедровицкому.

Важнейшая из коммуникационных компетенций – способность играть в рефлексивные игры. Не просто понимать и учитывать систему интересов другого человека (хотя и этого немало), а видеть себя в его зеркале. То есть воспринимать его как игрока, понимающего ваши интересы, строящего свои планы в отношении вас и разгадывающего ваши. Предвидеть заранее его ходы, готовить контрходы и обыгрывать его в этой игре. Работать с ним не как режиссер с актером, а как с другим режиссером, стремящимся с той же труппой и на той же сцене поставить другой, свой спектакль.

Это качество Палмера особенно очевидно проявляется в двух его беседах с Бернсом, особенно второй, где они разыгрывают партию в виртуальном пространстве: «А что если пойти так? – Тогда последует этот ответ. – А если так? – Тогда я поступлю вот так. – Все, сдаюсь». И ключевая беседа с Лумисом, где они даже не разыгрывают партию, а разбирают, причем параллельно сразу две: как может пройти собрание совета директоров, и как остановить работу сенатской комиссии. Они сопоставляют свое видение двух игр, начинают играть на опережение, и Палмер показывает: «У меня есть хороший ход в вашей игре. Я вам объясняю, в чем он – слияние. Но для того чтобы слияние произошло, я должен сказать Хейгену «да». А для того, чтобы я сказал «да», вы вначале должны мне организовать правильное заседание совета директоров». Палмер исходит не из интересов Лумиса как бизнесмена, руководителя Джет-Тех, и даже не из его мотиваций как предпринимателя, строящего схему из сложного набора ресурсов и возможностей, а из видения Лумиса как равного игрока. Он понимает, на что Лумис способен, и опережает его на полшага. То же самое с Бернсом. Палмер ведь с ним разговаривает не как с руководителем рекламного агентства, а как с игроком, в игру которого вставлен сам. «Я тебя вставляю в мою игру, а ты меня – вместе с этой игрой против тебя – вставляешь в свою. Тогда я строю новую сверхигру и вставляю тебя в нее вместе с твоей новой объемлющей игрой». Это боевое искусство напоминает «темпоральную фугу» из романа Роджера Желязны, о которой расскажу попозже.

Наконец, посмотрим на третью характеристику предпринимательской деятельности на примере мотиваций и других личных качеств Палмера. Опять-таки, не ввязываясь прежде времени в концептуальные разборки, для начала я буду валить все в одну кучу.

1) Вернемся к пресловутой иррациональной интуиции. Безусловно, Палмер обладает интуицей разных типов. В нем есть способность интуитивно предвидеть будущее. Он чувствует развитие событий. Есть интуиция угрозы, способность угадывать потенциальную опасность. Есть и другие типы интуиций. Например, что помогает Палмеру понять, что идея Гаусса может быть реализована как венчурный проект?

Исследовательская интуиция, которой обладают некоторые ученые. Он же не знает физики до такой степени, просто ощущает внутри себя некое правдоподобие, сообразность модели Гаусса в общей структуре знания. У любого человека со сколько-нибудь развитой интуицией, занимающегося кредитованием, есть способность интуитивно оценивать потенциального клиента как внушающего доверие. Но у Палмера она распространяется на другие, самые разные вещи. Достаточно посмотреть на его разговор с тем же самым Моллеттом. Некоторые из разных типов интуиции Палмера я вам назвал, но не все. Надеюсь почерпнуть более полный перечень из ваших ответов на следующий, четвертый вопрос: Предложите классификацию разных видов интуиций на материале книги. Назовите их в явном виде. Приведите пример, когда и как каждая из них работает.

2) Палмер осторожен до трусливости, он внимателен до мнительности. Он подвержен тотальному самоконтролю вплоть до увязания в комплексах. Всех этих качеств, казалось бы, выдано ему природой сверх всякой меры. Но вместе с тем есть определенная граница, за которой Палмер отдает себе отчет, что обладает избыточным набором тормозов, и если обстоятельства требуют резкого разгона, он эти тормоза срывает. Помните, как он говорит самому себе, что крайним усилием воли смог заставить себя вступить в эту бешеную гонку, которой Бернс предается каждый день. Он ни при каких обстоятельствах не смог бы так жить все время, потому что это противоречит его естеству, это тошно, опасно, больно, противно. Но в ситуации, когда иного выхода нет, он становится способным на два дня играть на поле Бернса и переиграть его. Именно эта осторожность, внимательность, самоконтроль, в сочетании с редкой способностью отключать их при крайней необходимости, позволяют ему быть игроком экстра-класса.

3) Рефлексивность Палмера имеет всепоглощающий, универсальный характер. Она работает в паре и с интуицией, и с вниманием, и с ролевым поведением, и даже с профессионализмом. Он ухитряется рефлексировать все в себе, в том числе, рефлексирует свой профессионализм: «Ага, от меня как от банкира сейчас ожидают вот этого. Отлично, именно это я вам изображу». Помните, Пушкин писал:

И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
Читатель, ждешь ты рифму «розы»?
На вот, возьми ее скорей.

Бэркхардт, принявший палмеровские розы за чистую монету, ошеломленно вопрошает: «Вуди, я всегда считал, что ты сын своего отца… Чей ты сын на самом деле?» И Палмер сперва отвечает в четверть голоса, а потом орет:

– Свой собственный!

4) Пресловутая гражданская позиция Палмера вовсе не является исключением из общего правила, он и ее пытается рефлексировать. Так вот, она оказывается скорее интимным внутренним свойством, чем правилом приличия, навязанным извне, и воспринимается им как тяжкое бремя, а не достоинство, которым можно гордиться. Неоднократно он предпринимает попытку самокопания. В одном из разговоров с женой он объясняет, что если профессия банкира не выполняет некоторую важную социальную функцию в отношении всего общества, она для него перестает существовать. По сути, он отказывается быть банкиром, если эта роль не удовлетворяет его глубоко личному, абсолютно небанковскому критерию. Он говорит об этом постоянно, даже публично, вставляет крамольные мысли в свои речи. Он выступает с этой абсолютно непрофессиональной позиции на совете директоров банка, где обсуждается кредит Джет-Тех и где его могут счесть подкупленным или ненормальным. По поводу системы неограниченного потребительского кредита, исключительно выгодной для банков, он упорно твердит, что эта практика загонит экономику в тупик, и потому нуждается в государственном регулировании и ограничении.

Обратите внимание, к чему приводит его этот «пунктик». По ходу реализации своей схемы Джет-Тех обнаруживает, что на сцене появился Палмер. Они видят, что Палмер талантлив. При первой же беседе Лумис говорит: «Меня предупреждали, что вы очень способный человек». Палмер разгадывает их схему, и полумиллиардный кредит повисает в воздухе. Они должны были бы его купить, убить, дискредитировать, стереть в пыль. Что они делают вместо этого? Включают его в свою схему. Почему? Да потому, что понимают: в силу этого внутреннего мотива, абсолютно антибанкирского, он как человек на их стороне.

Позиция Палмера гораздо шире позиции банкира вообще и ЮБТК в частности. Фактически он отстаивает интересы экономики США в целом. Поймите правильно, это вовсе не означает, что он придерживается «государственных позиций». Государство поддерживает Джет-Тех, но, во-первых, его интересует не волна венчурных компаний и не капитализация научного потенциала, а всего-навсего боевая ракета «Уотан». Кроме того, у государства нет денег. Если отдать ЮБТК государству, оно его попросту разорит. Палмер хотел бы помочь Америке выиграть космическую гонку, и при этом одновременно хотел бы укрепить финансовую систему США. Сами по себе эти две цели не обязательно противоречат друг другу. Трагедия Палмера в том, что в стране нет социальной позиции, с которой можно было бы открыто проводить их в жизнь.

5) Наконец, самое, быть может, важное личное качество Палмера, благодаря которому он оказывается втянутым во всю эту заваруху и выходит из нее победителем. Оно имеет прямое отношение к упомянутой системе вложенных друг в друга рефлексивных игр.
Палмер приходит работать в банк. Чем ему предлагает заниматься Бэркхардт? Он говорит: «Вот коммерческие банки, вот сберегательные банки, вот Олбани, вот билль об отделениях, и вот тебе еще Бернс, специалист по public relations. Таково поле игры, и ты должен играть на этом поле». Палмер отвечает: «Извините, а причем здесь это, я ведь банкир? Тут нет ни кредитов, ни инвестиций». «Да, – говорит Бэркхардт, – но это борьба за cash, такова она в современном мире, где приходится иметь дело с такими грязными дельцами, как Бернс. Но я с ним иметь дело не желаю, а вот ты будешь».

Что говорит Палмер об этой игре? В разговоре с ним Моллетт всячески подталкивает его к тому, чтобы сказать, что Бэркхардт – старый козел, что это все жульничество. На что Палмер отвечает: «Я просто принимаю это как условия игры. Я не хочу сказать, что мне все это нравится, но я принимаю это как условия игры». То есть его туда вставил конструктор игры по имени Бэркхардт, но он принял эту условия и правила. На каком-то обеде Палмер, изображая легкое опьянение, говорит: «Я самая умная обезьяна, которая когда-либо играла в игры, затеянные Бэркхардтом».

Потом он обнаруживает, что, на самом деле, эта игра является «неподлинной». Точнее она разыгрывается не в онтологической реальности, а на искусственной площадке, задуманной и построенной конструкторами другой, объемлющей игры номер два.
В игре номер два субъектом, конструктором, стоящим за сценой, является Лумис. Бэркхардт мечется по сцене, отрабатывая свою воображаемую роль лидера коммерческих банков, но смысл спектакля от него скрыт. Он состоит в том, чтобы перехватить контроль над ЮБТК и выдать Джет-Тех фантастический кредит. Конструкторы отслеживают появление новых персонажей, и как только на арену выходит Палмер, для него в сюжет добавляется подходящая роль.

Когда Палмер обнаруживает этот скрытый пласт реальности, он строит объемлющую игру третьего порядка, которая включает в себя вторую игру вместе со встроенной в нее первой. И в этой третьей игре уже он является конструктором и субъектом. В этой игре Лумис, сам того не осознавая, льет воду на мельницу Палмера. Когда мина, подведенная Палмером под Джет-Тех, взрывается, Лумис вынужден принять новую роль в чужой игре, понимая, что, если не станет дергаться, она еще может быть выгодна для него. Да, он уже не будет субъектом, но кредит получит, правда, на других условиях. Обратите внимание, в первом разговоре Лумис пренебрежительно называет Палмера просто по фамилии, а тот его – «мистер Лумис». Потом Лумис саркастически именует его сэром: «Но Вы, сэр, банкир, а я, сэр, не джентльмен», – говорит он, стебаясь. Теперь же, влипнув в паутину более изощренной игры, он снимает свою шляпу: «Все будет зависеть от вас, мистер Палмер». То есть Лумис принял роль, ему объяснили правила.

Если вы думаете, будто я что-то передергиваю или приписываю герою, вспомните, что Палмер и сам мыслит в этих категориях. Во время первого звонка Бернсу он говорит дословно: «Условия игры изменились, Мак. Я изменил их. Как только ты поймешь новую игру, звони мне без колебаний». Он, конечно, не читал Щедровицкого, но отлично понимает, что делает.

И вот здесь я подхожу, наконец, к главному личному качеству Палмера, к сверхценности, которая заставляет его действовать. Этот мотив звучит в нем очень мощно, является скрытым двигателем всей его жизни. Помните, как он долгие годы сидел и ждал, когда умрет его медленно угасающий отец, в тягостной роли наследника банка, планируя, как избавиться от этого наследства? После смерти отца он немедленно продал банк, и еще не успела закончиться собранная по этому поводу пресс-конференция, как ему позвонил Бэркхардт, друг отца. А Бэркхардт позвонил потому, что Палмер много раз подавал косвенные сигналы о том, что хочет сыграть в какую-то игру более высокого ранга. Прямолинейный Бэркхардт так и говорит ему при первой встрече: «Верно ли я принимаю поступавшие от тебя сигналы, что ты хотел бы перейти в более классную команду?» Выходит, Палмера мы уже с самого начала застаем давно играющим в игры на повышение. Повышение чего? В чем сверхценность?

Очень просто. В какие моменты Палмер приходит в ярость? Когда осознает, что Бэркхардт пытается втиснуть его в рамки предписанной роли, как это раньше делал отец. Когда обнаруживает, что Лумис и Бернс вставили его в свою игру. Хотя игра вполне достойная. И он ведь понимает, что, в известном смысле, правда на стороне Джет-Тех, за ними будущее Америки, новая космическая индустрия. И роль ему отведена самая почетная, – ну, и прекрасно, играй за них, что тебе мешает? Нет, он отвергает эту участь, даже рискуя всем своим будущим. Почему?

Я начинаю сам отвечать на вопрос, который вам задал, поэтому скажу очень кратко. У Палмера есть сверхценность, которую, может быть, он так до конца и не осознал. Она сильнее в нем, чем гражданская позиция, чем профессионализм, чем любовь к виски и созерцанию женских прелестей. Больше всего на свете Палмер не хочет быть фигурой в чужой игре и хочет быть конструктором и субъектом в своей собственной. Высшая ценность для Палмера-собственника – собственность на самого себя.

И вся его карьера, и весь роман построены на том, что он мучительно выпутывается из чужих игр. Как в ночном кошмаре он выныривает из глубины, из слоев искусственной, спроектированной кем-то реальности, прорываясь к свету подлинного человеческого действия. Подобно герою старого эпоса, он не готов признать равным соперником никого, кроме судьбы. Без устали пробиваясь через толчки и подножки видимых рук и ног, он хочет добраться туда, где его ждет свобода быть собой. И где на самом деле его ждет очередная игра, на сей раз направляемая «невидимой рукой». Тут уж ничего не поделаешь, но это отдельная трагедия.