Рождение современной корпорации

В воображении американцев крупные корпорации прочно ассоциируются с мрачной и всесильной властью частного капитала. Алчные, безликие мужчины и женщины, работающие на зловещие, вездесущие корпорации, – расхожие отрицательные типажи кино и телевидения. Тем не менее мы по-прежнему воспринимаем корпорации как приводные ремни нашей экономики, потому что они создают рабочие места для большинства американцев. Иногда кажется, что в своем отношении к корпорациям мы похожи на английскую школьницу, которая понимает, что врать нехорошо, но в трудную минуту прибегает ко лжи как к единственному спасительному средству.

Институт корпорации был изобретением средневековой Европы. На протяжении столетий процедура инкорпорации редко затрагивала частное предпринимательство и в основном применялась для юридического оформления разнообразных общественных институтов и предприятий со смешанным капиталом. Инкорпорация обрела благодатную почву в американских колониях и в первые годы молодой республики стала рычагом экономического роста. Но уже в самом начале обнаружились противоречия между общественным характером и частными целями корпораций. С конца ХIХ века, когда термин «корпорация» стал синонимом крупного бизнеса, корпорации все чаще выступают объектом законотворчества, правового регулирования, становятся предметом политических дебатов. Остается, однако, недооцененным примечательный факт: исторически cложилось так, что большую часть проблем, связанных с корпорациями, решали не политики, а судьи. Отчасти это произошло потому, что корпорация – понятие юридическое. Заставить корпорации служить общественным целям, без посягательства на доказанную ими способность создавать материальные ценности (что также составляет одну из общественных целей), оказалось весьма деликатной задачей, из числа тех, в решении которых американцы полностью полагаются на суд.

Чтобы понять, что такое корпорации, необходимо иметь представление об их происхождении. Сама идея того, что определенные общественные структуры – города, гильдии, школы, больницы – должны обладать даруемыми властью привилегиями, восходит к Средневековью. Первоначально привилегии (уставные грамоты) были разновидностью феодального договора между сюзереном и вассалами – отношения устанавливались между физическими лицами. Независимо от этой практики возникла идея использовать аналогичную процедуру для коммерческих предприятий. На протяжении XVI–XVII веков английские предприниматели добивались королевских уставных грамот для разнообразных коммерческих предприятий, включая торговые отделения в Балтии, России и Ирландии, а также «плантаций», как именовались новые поселения в Америке. Первые предприятия, получившие хартии, были акционерными компаниями, капитал которых состоял из вкладов нескольких пайщиков, а первой корпорацией с постоянным фондом акционерного капитала принято считать созданную в 1602 году голландскую Ост-Индскую компанию. Преимущество подобной организации заключалось в том, что в случае неудачи убытки компании распределялись пропорционально вкладам. Тем самым облегчалось финансирование этих первых заморских предприятий.

Таким образом, корпорации – в том виде, в каком они существуют сегодня, – изначально возникли для обслуживания финансовых и организационных нужд эпохи великих географических открытий. Но для некоторых английских монархов, например для Якова I, раздача привилегий служила также средством концентрации монаршей власти. Считая корпорации учреждениями, созданными высочайшим повелением, король не только утверждал свою власть над ними, но мог даровать своим фаворитам исключительные права и льготы. Раздаваемые налево и направо королевские привилегии провоцировали спекуляцию . Как и следовало ожидать, дело кончилось полным крахом, когда в 1720 году лопнули, как мыльные пузыри, спекулятивно раздутые акции компаний «Южное море» и «Миссисипи», которые создавались для коммерческой деятельности в Новом Свете. Изданный в том же году парламентский акт против дутых компаний положил конец практике раздачи привилегий коммерческим корпорациям в Англии, и вплоть до конца XVIII века подобная практика не возобновлялась. Долгий перерыв, совпавший с периодом созревания промышленной революции, усилил и без того довольно сильную в тогдашней Англии тенденцию к партнерской, а не корпоративной форме организации бизнеса. В замкнутом иерархическом обществе, в котором паутина личных отношений и связей определяла социальную структуру, партнерская форма была более естественной.

Упомянутый парламентский акт распространялся также на американские колонии, которые столкнулись с дополнительными трудностями при создании коммерческих предприятий в условиях британской имперской политики, резервировавшей более совершенные формы предпринимательства для метрополии. Основанное в 1768 году Филадельфийское общество страхования от пожаров было единственной коммерческой корпорацией в колониальной Америке, получившей привилегию благодаря общественно полезной направленности ее деятельности.

Тем не менее именно в Америке корпорация как форма организации обрела благодатную почву. Накануне революции каждая из колоний обладала королевской грамотой на корпоративные привилегии. В свою очередь, колледжи, благотворительные учреждения, города и поселки Новой Англии, церкви и квазиобщественные предприятия вроде судоверфей и мельниц рвались получить от колониальных властей статус корпораций. Независимость распахнула шлюзы творческой энергии во многих сферах жизни американского общества, включая коммерческую деятельность. Ни чужой король, ни чужой парламент больше не угрожали ничьей легитимности. Новая государственная система и национальное правительство могли теперь самостоятельно создавать и регулировать законы о корпорациях.

Одним из первых актов, заменивших королевскую грамоту в американской государственной системе, было принятое судьей Верховного суда Джоном Маршаллом решение по делу Дартмутского колледжа (1819). Имел ли право штат Нью-Хэмпшир в одностороннем порядке изменять условия королевской хартии, полученной колледжем до революции? Судья Маршалл и единодушный в сознании своей ответственности Верховный суд единогласно сказали «нет»: Дартмутская хартия была контрактом и, следовательно, подпадала под положение конституции, запрещавшее изменять контракт в ущерб интересам одной из сторон. Эта формулировка вселяла надежду, что корпорации будут надежно защищены от политических посягательств. Относительно решения по делу Дартмутского колледжа нью-йоркский судья Джеймс Кент высказался так: «Оно сделало больше, чем любой другой акт, для создания неприступного барьера, охраняющего дарованные правительством права и привилегии, а также для обеспечения устойчивости и неприкосновенности культурных, благотворительных, религиозных и коммерческих учреждений нашей страны».

Однако утверждение, что корпоративная хартия равноценна контракту, вступало в противоречие с английским общим правом, согласно которому все, что не запрещено, – разрешено. Американские суды заняли иную позицию: корпорация имела право делать только то, что было четко и ясно записано в ее уставе, одобренном законодательной ассамблеей штата. Иными словами, корпоративная хартия – это не карт-бланш, но разрешение на определенную форму деятельности в пределах оговоренного периода времени. Такой подход вполне соответствовал республиканскому принципу ограниченных полномочий представительной власти. Более того, определив, что хартии корпораций – это контракты, а не гранты, Верховный cуд исключил любое толкование хартии как привилегии, дарованной властью. Благодаря этому корпорации стали доступным инструментом рыночной экономики XIX века, в которой преобладали контрактные отношения. Преимущества корпоративной формы вскоре стали очевидны. Ограниченная ответственность членов корпорации уменьшала индивидуальный риск; благодаря этому было проще привлечь довольно большую массу инвесторов со стороны. Кроме того, корпоративная структура способствовала введению профессионального менеджмента. Все эти преимущества были исключительно важны для американского общества, в котором предпринимательство и капитал не были столь тесно взаимосвязаны, как в Англии.

Распространение корпораций способствовало демократизации, точнее, «республиканизации» коммерческих предприятий путем включения их в американскую государственную структуру. Теперь хартии выдавались не сувереном, а законодательными собраниями штатов. В то же время полуофициальный статус хартий облегчал компаниям – и их конкурентам – доступ к законодательным и юридическим институтам нового государства. В пьянящей атмосфере начала – середины XIX века выдача разрешений на учреждение корпораций достигла в Америке небывалого размаха. Школы и колледжи, медицинские, сельскохозяйственные и благотворительные общества, церкви, большие и малые города осаждали власти штатов просьбами о выдаче хартий. Число корпораций быстро росло. К 1817 году оно уже достигло почти двух тысяч. И это было только начало. Больше всех разрешений получили банки, дорожные, строительные, пароходные и страховые компании. С 1797 по 1847 год один лишь штат Нью-Йорк выдал около пятисот хартий компаниям платных дорог.

В то время не видели существенных различий между чисто коммерческими и квазиобщественными организациями. Каждый на свой лад трудился на пользу молодой республики. Общественно полезная роль банков и страховых компаний, мостов и каналов, шоссейных и железных дорог ни у кого не вызывала сомнений, поэтому с особыми привилегиями, делавшими их владельцев монополистами на срок действия разрешения, легко было примириться. Однако с ростом экономики эти привилегии сделались объектом нападок со стороны новых предпринимателей, стремившихся конкурировать с узаконенными монополистами. Многих раздражало предпочтение, оказываемое государством этим «искусственным образованиям». У корпораций, как тогда говорили, «нет ни тела, чтобы пнуть, ни души, чтобы проклясть».

Депрессия конца 1830-х – начала 1840-х годов, массовый крах строительных и железнодорожных компаний привели к упрощению процедуры регистрации: к середине XIX века создание корпорации больше не требовало специального законодательного акта, снизился единовременный регистрационный налоговый сбор. Возможность создания корпорации стала такой же привилегией американского гражданина, как избирательное право и среднее образование. Благодаря подобному демократичному подходу эта форма экономической организации стала популярной в Америке, как ни в одной другой стране западного мира. Например, в штате Нью-Йорк с 1848 по 1866 год промышленным компаниям было выдано более 4700 хартий.

В то же время усилился контроль штатов за деятельностью корпораций. Тон был задан решением суда по делу Charles River Bridge (1837). Компания, обслуживавшая мост в Массачусетсе, ссылаясь на полученную в XVIII веке привилегию, просила запретить другой компании строить поблизости новый мост. Главный судья Роджер Б. Тэйни в иске отказал, несмотря на то, что появление по соседству второго моста ставило под угрозу доходы старой компании. Перспектива экономического роста заключалась не в продлении старых привилегий (как считал судья Маршалл), но в процессе «созидательного разрушения», в ходе которого права корпораций интерпретировались строго в рамках существующих уставов, а законодательные органы создавали предпосылки для изменений в экономике за счет корпоративных интересов.
Некоторые штаты (в том числе штат Нью-Йорк в 1846 году) отменили всяческие субсидии и льготы железным дорогам и другим корпорациям. Суды, по-прежнему считая договоры и права собственности неприкосновенными, склонялись к ограничительному толкованию записанных в хартиях прав. Если корпорация хотела расширить свои права, ей задавался вопрос: «А это записано в вашей хартии?» Стало обычной практикой включать в хартию пункт, позволяющий законодателям в любое время вносить поправки. К 1850-м годам американская юридическая система – в целях регулирования экономических процессов – уже допускала вмешательство судов в конфликты по вопросам техники безопасности труда, здравоохранения и социального обеспечения.

Таким образом, в середине XIX века, накануне подъема большого бизнеса, коммерческие корпорации оказались в двусмысленном положении. С одной стороны, создать корпорацию было просто и дешево, они не обладали никакими особыми или монопольными правами, и это сделало их одним из ключевых факторов экономического роста. С другой стороны, общество видело в корпорации опасную силу, которую правительству надлежало сдерживать.

Первой корпорацией, внушившей подобные опасения, был Второй американский банк. Но в 1832 году президент Эндрю Джексон отказался продлить хартию банка, и он был закрыт. Затем наступила очередь железнодорожных компаний. К концу XIX века они стали первыми в американской истории гигантами частного бизнеса, новым, опасным источником не контролируемой обществом власти. В начале 1870-х обозреватель газеты «Nation» Э.Л. Годкин с присущей ему проницательностью писал: «Локомотив столкнулся с государственной системой. В нашей стране, с ее простой структурой власти, самая мощная экономическая сила, когда-либо созданная цивилизацией, в ближайшие двадцать лет войдет в тесное взаимодействие с политической машиной, предназначенной контролировать ее». На рубеже XIX–XX веков обеспокоенность общества усилением власти корпораций достигла пика, и на этой волне возникло антитрестовское движение.

В конце 1870-х годов Самуэль Додд, адвокат Standard Oil, придумал способ борьбы с конкурентами компании путем их поглощения. Выданная Джону Рокфеллеру штатом Огайо корпоративная хартия запрещала владение акциями других компаний. Додд предложил создать трест – формально управляемую независимым советом директоров, но фактически контролируемую Рокфеллером экономическую организацию, куда будут переданы акции и Standard Oil, и купленных ею конкурентов. Трест не корпорация, и, таким образом, законы, ограничивающие деятельность корпорации, на него не распространяются.

В 1880-х годах возникло не более десяти трестов, однако недовольство общества практикой Standard Oil и самой возможностью подобных комбинаций превратила тресты в мишень для критики. Автор статьи в юридическом журнале за 1883 год предупреждал: «Standard Oil выросла в столь могущественную корпорацию, что по своему влиянию может сравниться только с федеральным правительством». Некоторые штаты приняли антитрестовские законы. Кульминацией стал Sherman Antitrust Act, принятый конгрессом в 1890 году, который накладывал запрет «на любой договор, касающийся объединения в форме треста» и подразумевал ответственность «за всякий сговор, направленный на ограничение свободной торговли и коммерческой деятельности».

Однако эти законы не успокоили общественность. В первые годы после принятия Акта Шермана его применение столкнулось с трудностями. Так, в деле Сахарного треста (1893) Верховный суд существенно ограничил сферу применения закона. Он установил, что данный случай не подпадает под действие Акта Шермана, несмотря на то, что American Sugar Refining Company контролировала более 90 процентов национального продукта. Почему? Потому что очистка сахара была частью производства, находившегося под юрисдикцией штата, выдавшего хартию. А власть федерального правительства распространялась лишь на те случаи, когда продукция компаний, участвующих в межрегиональном бизнесе, пересекала границы штатов.

В то же самое время другой изобретательный юрист, Джеймс Б. Дилл, выступил с новой идеей, как обойти оставшиеся ограничения на слияние корпораций. Дилл предложил образовать холдинговую компанию – корпорацию, единственным назначением которой будет владение акциями других корпораций. Но как быть с законами штатов, которые запрещают подобные действия? Ответ прост: нужно добиться снятия этого ограничения в одном-двух штатах. Остальное довершит межрегиональная конкуренция. Вскоре Делавер и Нью-Джерси уступили интенсивному лоббированию, и на их территории разместились головные офисы многих крупнейших американских компаний. В результате, по замечанию одного обозревателя, «способ и условия ведения бизнеса стали исключительно частным делом корпораций».

Эти законодательные нововведения шли рука об руку с изменившимся отношением судов к корпорациям. В решении по делу компании «Santa Clara» (1886) Верховный суд, в частности, отметил, что корпорация – юридический субъект и, стало быть, на нее распространяется 14-я поправка Конституции, гарантирующая корпорациям те же права на защиту в суде, что и частным гражданам. Это небольшое изменение в трактовке 14-й поправки превратило предоставленные вчерашним рабам конституционные права в мощный инструмент, который федеральное правительство впоследствии использовало в борьбе с экономической независимостью штатов.

Неудивительно, что на рубеже веков процесс слияния корпораций принял массовый характер. С 1898 по 1902 год возникло 2653 объединения с общим капиталом 6,3 миллиарда долларов. В течение нескольких лет в Соединенных Штатах появились крупные железнодорожные, угольные, сталелитейные, табачные, нефтяные и другие гигантские компании, которые определили характер американской экономики в XX веке.
Тем временем Европа занималась созданием своих экономических гигантов. В Великобритании с 1898 по 1900 год было зарегистрировано 198 случаев слияния компаний. Здесь, однако, существовали иные политические и экономические реалии. В Британии партнерство продолжало оставаться доминирующей формой организации бизнеса (хотя англичане переняли и ограниченную ответственность, и другие соблазнительные изобретения корпораций). Английские суды не находили ничего предосудительного в картельных соглашениях предприятий по вопросам ценовой и производственной политики. По замечанию современника, «в Англии слияние корпораций не потребовало соответствующей законодательной процедуры, поскольку английская социальная структура представляла собой ряд замкнутых групп». В Америке с точки зрения закона это было недопустимо.

Реакция американцев на рост крупного бизнеса определялась совершенно иными социальными реалиями. История Америки не знала ни патриархального феодально-аристократического правления, ни гильдий как составной части социальной структуры, ни классовых конфликтов. Главной установкой американского бизнеса был индивидуализм. Предприниматель рассчитывал только на себя, не нуждался в опеке и хотел только одного: чтобы правительство не вмешивалось в его дела. В начале XX века американская жизнь стала более разнообразной: промышленные предприятия, оптовые и розничные торговцы, покупатели, фермеры, железные дороги, транспортные конторы, профсоюзы, юристы, судьи, экономисты, журналисты, политики – все стремились завоевать свое место под солнцем. И это делало социальную структуру Америки чрезвычайно подвижной.

К тому времени у американцев уже был опыт отношений с большим бизнесом, и теоретически его можно было использовать. Так, одним из способов решения возникавших проблем было введение общественной собственности на предприятия, оказывавшие коммунальные услуги. Другим – передача их в ведение федерального правительства. (К этому решению иногда склонялись даже лидеры бизнеса, видя в нем возможность уйти от обременительного надзора со стороны властей штата.) Третий способ –федеральное регулирование цен на промышленные товары и услуги, которым занималась комиссия по межрегиональной торговле . Но ни один из них не был реализован. То ли потому, что такие подходы не соответствовали национальному характеру, то ли потому, что они не вписывались в тогдашнюю политическую реальность.

Предпринимались отдельные попытки ввести общественную собственность в сфере коммунального хозяйства, однако противостояние частных интересов и недоверие общества к государственным предприятиям не дали развиться этой тенденции. Предложения президентов Теодора Рузвельта и Уильяма Говарда Тафта о введении федеральных лицензий успеха не имели. Самое большее, чего смогла добиться созданная в 1914 году Федеральная комиссия по торговле, – запрета на недобросовестную рекламу. В конечном счете в Америке была создана опирающаяся на суд неидеологическая система, сочетавшая федеральное и региональное управление при верховенстве федеральных судов. Количество антитрестовских судебных исков колебалось со сменой президентских администраций, однако антитрестовская политика определялась не должностными лицами или президентской администрацией, но Верховным судом.

А что же суды? Вначале они неохотно применяли Акт Шермана против крупных объединений. Затем – под давлением политиков и общественного мнения – судьи все чаще стали выносить решения о разделе корпораций, явно нарушивших букву и дух Акта Шермана. Эта тенденция ярче всего проявилась в ходе судебных разбирательств по делам компаний Standard Oil и American Tobacco (1911). В обоих случаях суд сформулировал «принцип целесообразности», определяющий границы, за которыми эффективная корпорация становится монополией. Судьи решили, что обе компании перешли эту границу, и тем самым дали ясно понять, что именно суд, а не какой-либо административный или политический орган будет решать, когда эта граница нарушается.

Помимо проводившейся судами антитрестовской политики применялись и иные формы регулирования деятельности корпораций, ни одна из которых не оказалась удовлетворительной. Региональные системы регулирования деятельности страховых компаний и банков, а также рынков ценных бумаг были явно неэффективны. Железнодорожные компании, с 1887 года находившиеся в ведении межрегиональной коммерческой комиссии, десятилетиями были вовлечены в запутанную, политизированную и чрезвычайно дорогостоящую законодательную волокиту.

Отдельная группа законов регламентировала работу недавно возникших коммунальных служб – газовых, электрических, автобусных, трамвайных и телефонных компаний. По характеру своей деятельности они были близки к монополиям. Специально для них власти штатов возродили старую систему лицензирования. Государственные учреждения или комиссии по коммунальным службам выдавали подведомственным компаниям свидетельства об их общественной значимости, что по сути было новой формой контроля над корпорациями. Нередко, однако, эти комиссии подпадали под влияние компаний, деятельность которых им надлежало контролировать.

Никакие затруднения не могли сдержать проникновение корпоративной формы во все сферы деловой жизни. Крупный бизнес был лишь верхушкой айсберга. Подавляющее большинство корпораций составляли мелкие предприятия, на которые не распространялись антитрестовские законы и правила, регламентирующие деятельность коммунальных служб. К этому времени упрощенная процедура регистрации имела уже столетнюю историю и считалась чем-то совершенно естественным. В 1916 году существовало более 340 000 корпораций, в 1931 году 516 000 корпораций контролировали 30 процентов национального богатства, и на их долю приходилось четыре пятых доходов от всей коммерческой деятельности. При этом никто не озаботился тем, чтобы распространить налоговые льготы (в течение ХХ века постоянно возраставшие) и другие преимущества корпораций на сотни тысяч фермеров, лавочников и мелких производителей.

Законодателей, судей, а иногда и общество продолжал занимать вопрос: как ограничить власть корпораций, чтобы при этом не возникало угрозы их экономическому росту? Прежде всего атаке подверглось принятое еще в конце XIX века положение, приравнивающее корпорацию к физическому лицу. В начале XX века это стало причиной наиболее противоречивых судебных решений. Этот принцип позволял корпорациям, ссылаясь на 14-ю поправку, уходить от большинства региональных налогов и отражать попытки властей регулировать заработную плату и влиять на условия труда. Оспаривая в суде право штатов вмешиваться в контракты, заключаемые компаниями «как физическими лицами», они добились определенных успехов.

Лишь в 30-х годах XX века Верховный суд пришел наконец к заключению, что федеральное правительство и штаты должны серьезно заняться правовым регулированием деятельности корпораций. Вслед за тем конгресс принял законы, существенно ограничившие возможности работодателей заручаться поддержкой суда . Кроме того, в периоды Нового курса и Второй мировой войны значительно возросло налогообложение корпораций. И снова, как в эпоху экономического роста, к крупному бизнесу стали относиться соответственно тому, чем он являлся в действительности: не группой частных лиц, которым закон в большей или меньшей степени позволял делать все, что им заблагорассудится, а могущественной и влиятельной организацией.

Последующие десятилетия ХХ века не внесли существенных изменений в положение американских корпораций. Сравнивая раздел компаний Standard Oil в 1911 году и события десятилетней давности вокруг AT&T, невозможно отделаться от ощущения дежа вю. Выпады Ральфа Надера и других сегодняшних критиков корпораций выглядят вполне в духе традиций начала XIX века. Разумеется, в настоящее время деятельность корпораций гораздо детальнее регламентирована, включая вопросы охраны среды, безопасности и здоровья людей. Современные законы предусматривают более серьезную ответственность компаний за нанесенный гражданам ущерб. И несмотря на это, сегодня большой бизнес занимает не менее прочное место в американском обществе, чем в XIX веке.

Одна из особенностей крупных корпораций – разделение субъектов собственности и субъектов управления – продолжает оставаться источником проблем. До ХХ века компании находились в собственности нескольких лиц , и они, как правило, были в состоянии самостоятельно осуществлять эффективное управление. Однако по мере роста компаний и числа акционеров (4,4 млн. в 1900 году и около 18 млн. в 1928 году) разделение функций между собственниками и управляющими становилось все более заметным. Чтобы усилить позиции менеджмента по отношению к акционерам, в 1927 и 1929 годах юристы ведущих корпораций штата Нью-Йорк занялись пересмотром законов штата Делавер, которые были в то время настолько привлекательными, что здесь зарегистрировались 70 000 фирм.

Юрист Адольф Берл и экономист Гардинер Минз в статье «Современная корпорация и частная собственность» (1932) трактовали проблему взаимоотношений между владельцами и менеджментом практически так же, как Луис Д. Бранде в работе «Чужие деньги» (1914), посвященной вопросу объединения корпораций и их размерам. Справедливы ли претензии акционеров-владельцев, которые не несут реальной ответственности за работу компании, на все ее доходы? И если акционеры не в состоянии осуществлять управление, можно ли рассчитывать на то, что менеджеры, не являясь собственниками, будут заботиться о максимальной прибыльности и прочном экономическом положении компании больше, чем о собственной власти и личной выгоде?

Главная мысль Берла и Минза заключалась в том, что корпорации являются не только экономическими, но и социальными образованиями, а следовательно, подотчетны обществу. Нужно было пережить Великую депрессию и Новый курс, чтобы решиться на серьезные реформы (хотя и они не смогли полностью удовлетворить всех критиков корпораций). Акт об акциях 1933 года и Акт об обмене акций 1934 года устанавливали новые, строгие правила эмиссии и торговли ценными бумагами и предусматривали полную отчетность о размерах вознаграждения менеджмента. Одновременно были ужесточены соответствующие законодательства штатов.

Тем не менее между акционерами и менеджментом оставалось недопонимание. В акционерах видели скорее инвесторов, чем владельцев, и трудно представить, чтобы могло быть иначе. «Гласность и прозрачность» (лучшее средство от всех бед корпораций, наряду с антимонопольным законодательством) остается основным лозунгом реформы корпоративного законодательства. Когда корпорации приносят прибыль – а со времен Великой депрессии в основном так оно и было, – критика в их адрес стихает. Сегодня даже распродажа акций по льготным ценам, договоры менеджеров о выплате им большого вознаграждения в случае увольнения, а также другие уловки, на которые идут корыстолюбивые менеджеры при попустительстве директоров компаний, вызывают лишь возмущение общественности и не приводят к активным действиям. Разумеется, в случае экономического кризиса такое положение может в корне измениться.

Долгая история американских корпораций оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, корпоративная форма оказалась чрезвычайно полезным инструментом для придания законного (и социального) статуса экономическим предприятиям и общественным организациям. Будь то город в Новой Англии XVII века или колониальный колледж XVIII, железнодорожная компания XIX века или коммерческий гигант XX, – все они являются той или иной формой корпорации. Она гарантирует официальный статус и ограниченную ответственность, способствует привлечению капитала и определяет степень свободы менеджеров. В то же время удивляет та медлительность, нерешительность и непоследовательность, которые государство и общество проявляют в решении постоянно поднимаемого вопроса о передаче корпораций под контроль правительства. Обычно это объясняется огромной политической властью корпораций. Существование этой власти никто не оспаривает, однако такое объяснение кажется недостаточным. Корпорации редко выступали единым политическим фронтом; гораздо чаще крупный бизнес становился удобной мишенью для критики. Это доказывают и антитрестовское движение начала XX века, и Новый курс, и неизменная враждебность популистов. Кроме того, когда американцы знают, чего хотят, они, как правило, добиваются своего.

Выясняется, что корпорации наиболее уязвимы в сфере действия законов об ответственности. Граждане, потерпевшие ущерб по вине компаний (даже если в принципе его невозможно было предвидеть и предупредить), выигрывают сегодня многомиллионные иски. И это не случайно, так как суды несут особую ответственность за соблюдение этих законов (к которым, в частности, относятся и антитрестовские). Корпорации в значительной степени есть порождение законодательной системы. Возможно, именно поэтому суд – а не политики или правительство – способен лучше других разграничивать их частные права и обязательства перед обществом. Относительная защищенность корпораций от массированных политических атак объясняется тем, что в общественном сознании уже давно утвердилось представление о корпорациях как о сильном и в целом успешном американском институте.

Наряду с гигантскими фирмами корпоративную систему используют средней руки предприниматели и фермеры. Несмотря на широко известные случаи массовых сокращений, многие крупные компании продолжают пользоваться доверием своих менеджеров и работников. Как уже не раз отмечалось, корпорации являются одновременно социальными и экономическими образованиями, и не следует недооценивать притягательность этой особой, специфической культуры. Главное значение корпораций, особенно крупных, в том, что они способны обеспечивать экономическое процветание. И несмотря на все очевидные недостатки и несовершенства, корпорации продолжают занимать прочное место в американском обществе.