В критике "корпоративного государства" следует отличать жупел от реальности.

С 2005 г. вдруг стало модным говорить и писать – и у нас, и за рубежом – о "корпоративном государстве" применительно к современной России. Иногда, впрочем, писали о "государстве-корпорации". Отдельные авторы из совсем разных лагерей (например, левый Джульетто Кьеза и правый Збигнев Бжезинский) пошли дальше и стали проводить прямые аналогии между Муссолини и Путиным. Насколько это обоснованно? Чтобы разобраться, вернемся к истокам – к Италии.

Муссолини (в отличие от Путина) обещал итальянцам "корпоративное государство" – и Муссолини выполнил свое обещание. Правда, случилось это много позже прихода фашистов к власти. Целых 10 лет фашисты "раскачивались" и кормили всех обещаниями, и только потом перешли к действиям. Основополагающий документ корпоративизма – "Хартия труда" – был опубликован Большим фашистским советом (высшим органом фашистской иерархии) 21 апреля 1927 г. Но Большой фашистский совет законодательной властью формально не обладал, поэтому "Хартия" целых три года была не более чем декларацией. Только в 1930 г. фашисты законодательно закрепили функции и полномочия Национального совета корпораций, но при этом сами корпорации все никак не удавалось создать до 1934 г. Дело было в том, что хотя на словах все были за "корпоративное государство", но в реальности обе задействованные стороны – и предприниматели, и фашистские профсоюзы – создание такого государства саботировали.

Где-то за спинами фашистских политиков маячила, однако, фигура Джованни Джентиле, крупного философа-гегельянца, примкнувшего к фашизму. Джентиле почерпнул у Гегеля, что корпорация-де – это некий интегрирующий и духоподъемный феномен, с которым сливаются воедино "гражданское общество" и государство, и который возвышает материальную (экономическую) деятельность до духовной, придавая этой деятельности "силу и честь". Поскольку итальянские фашисты всегда говорили, что намерены преодолеть "материалистическую ограниченность" социализма и возвыситься до религии и героизма, а также что главным в общественной жизни является Государство, которое и должно охватывать собой всю "народную" (то есть и общественную, и политическую, и экономическую) жизнь, без корпорации, поняли они, не обойтись.

Уже в "Хартии труда" весь первый раздел назывался "Корпоративное государство", и в нем "корпоративное государство" прямо отождествлялось с "фашистским государством", которое было определено как "моральное, политическое и экономическое единство" итальянской нации. Корпорации прямо объявлялись механизмом поддержания этого единства на основе "классового сотрудничества" (сегодня в России это называется "социальным партнерством"). При этом, разумеется, основой экономики было частное предпринимательство. "Корпоративное государство смотрит на частную инициативу в области производства как на наиболее действенное и наиболее полезное для интересов нации орудие", – гласила "Хартия". Однако за государством закреплялись контролирующая и направляющая функции: "Так как частная организация производства является функцией национального значения, то организатор предприятия отвечает перед государством за ход производства". При этом "Хартия", с одной стороны, вроде бы ограничивала чиновничий произвол при контроле за деятельностью частного бизнеса, а с другой – прописывала эти ограничения так общо, что их всегда можно было трактовать в пользу этого самого произвола: "Вмешательство государства в производство может иметь место лишь тогда, когда отсутствует частная инициатива, или когда она является недостаточной, или когда в этом замешаны политические интересы государства. Вмешательство это может принять форму контроля, поощрения или непосредственного управления".

В интересах "социального партнерства" и частные хозяева, и наемные работники провозглашались двумя взаимно необходимыми частями одной экономической машины, призванными обслуживать интересы "нации" и "фашистского государства": "Предприниматель, как и рабочий, рассматривается в качестве трудящегося, призванного обслуживать нацию".

Все это действительно напоминает постоянные заклинания нашей сегодняшней власти о "единстве", о необходимости наемным работникам "преодолеть групповой эгоизм" и о "социальной ответственности бизнеса".

Корпорации в 1934 г. были созданы как структуры, объединяющие всех занятых в той или иной отрасли хозяйства – и предпринимателей, и технических работников, и торговцев, и рабочих. Причем на смену типичного для профсоюзов отраслевого принципа был введен принцип объединения по производимому продукту. Например, зерно: и крестьяне, говорили фашисты, и батраки (сельскохозяйственные рабочие), и владельцы элеваторов, и торговцы зерном, и пекари (опять же и хозяева, и рабочие), и булочники заинтересованы в том, чтобы произвести как можно больше зерна и хлеба и продать его как можно дороже. Поэтому они, как объединенные одним интересом, должны состоять в одной корпорации. Если они поймут с помощью этой корпорации, что их интересы совпадают, они избавятся от "классовых иллюзий", а страна (нация) – от классовой борьбы.

Всего было создано 22 корпорации по следующим направлениям: зерно, садоводство, плодоводство и цветоводство; виноделие и виноградарство; растительные масла; свекла и свекловичный сахар; скотоводство и рыболовство; лес; текстиль; металлургия и механика; швейное дело; бумажная промышленность и печатное дело; строительство; газ, водоснабжение и электроэнергия; химическая промышленность; страховое, банковское и кредитное дело; морской и воздушный транспорт; внутренний транспорт; зрелища; туризм; свободные профессии и искусства.

Создание корпораций вовсе не отменило существования объединений промышленников и торговцев и не упразднило фашистские профсоюзы. Просто в руководстве каждой корпорации теперь было равное число представителей от объединений предпринимателей и фашистских профсоюзов, от фашистских организаций ремесленников, организаций ИТР, кооперативов, а также и по три обязательных представителя от фашистской партии. Причем хотя формально последние представляли именно партию Муссолини, на практике они выступали как представители государства. Это отчасти напоминает действующие сейчас в России трехсторонние комиссии, где представлены профсоюзы, объединения предпринимателей и представители государственной власти.

Официально было объявлено, что корпорации – это "институты самодисциплины" и что поскольку в корпорации объединены практически все взрослые трудоспособные итальянцы (кроме заключенных), следовательно, корпорация является инструментом всеобщего участия в управлении государством и инструментом, осуществляющим социальную справедливость. "В корпоративной системе, – писали фашистские авторы, – классовая борьба, знаменитый "социальный вопрос", который занимал народы и экономистов, меняется сотрудничеством классов, осуществляемым посредством трудовых коллективных договоров, мирным разрешением классовых конфликтов".

В действительности, конечно, все было не так, поскольку в фашистской Италии могли действовать только лояльные режиму предприниматели и профсоюзы, но если лояльные предприниматели обладали все же реальной силой, то профсоюзы представляла исключительно профбюрократия. А профбюрократия состояла либо из чиновников, прямо получавших зарплату от государства и посаженных в профсоюзные кресла государством, либо из хорошо зарекомендовавших себя фашистов-синдикалистов, получавших большие зарплаты от профсоюзов по прямому требованию фашистской партии. Так произошло фактическое сращивание формально независимых друг от друга государства и профсоюзов. Похожую ситуацию мы наблюдаем сегодня в России, где ФНПР формально независима от государства, а на практике выступает в качестве его "приводного ремня" (и одни и те же лица входят в политсовет "Единой России" и в руководство ФНПР).

Когда к концу 30-х гг. "корпоративное государство" наконец сложилось, стало ясно, как оно выглядит и функционирует. Синдикалистские иллюзии так и остались иллюзиями. Собственность была провозглашена неприкосновенной. "Институт частной собственности представляет собой самый высший синтез, к которому пришли путем длительной исторической эволюции", – объясняли фашистские экономисты. "Корпоративное государство" было провозглашено "надклассовой силой", но поскольку о классовых интересах предприниматели, соблюдая правила игры, не заикались (это делали только рабочие), "корпоративное государство" стало выступать как сила, прямо заявляющая о своей враждебности классовым интересам социальных низов. "Государство, не занимаясь непосредственно производительной деятельностью, направляет ее и регулирует экономическое развитие нации. Государственная власть приобретает характер государственной диктатуры, противоположно классовой диктатуре, присущей социалистической системе", – писал теоретик "политэкономии корпоративизма" профессор Тозарелли.

Очень быстро тот факт, что "корпоративное государство" выгодно крупнейшим монополиям и выражает их интересы, заметили представители мелкого и среднего бизнеса. В руки корпораций перешло право на разрешение открытия мелких частных предприятий. Сразу после этого открытие таких предприятий стало невероятно сложным и растягивалось на долгие годы: монополии делали все, чтобы помешать появлению потенциальных – пусть и мелких – конкурентов. Французский экономист Розеншток-Фракк, в 30-е гг. изучавший опыт итальянского "корпоративного государства", пришел к выводу, что в Италии сложилась… олигархическая система: "Руководство итальянской экономикой принадлежит олигархии, олигархии крупных предпринимателей и корпораций". Знакомо звучит?

"Корпоративное государство" действительно отличалось от устройства современных ему европейских буржуазных стран. Оно выглядело скорее прообразом того устройства, которое установилось на Западе после Второй мировой войны и было названо советскими авторами "государственно-монополистическим капитализмом". Название было неудачным, поскольку в действительности это был монополистически-государственный капитализм: не государство, а именно монополии стояли на первом месте, а государство выступало как мощный (и корыстный) защитник их интересов. В эпоху неолиберализма такое экономическое устройство стало всеобщей нормой. Одновременно и подчиненная роль государства была признана официально. При этом, разумеется, формальный статус государства как надклассовой силы оспорен не был.

Главой всех корпораций считался лично Муссолини, он занимал пост министра корпораций в итальянском правительстве. Поэтому критика Муссолини рассматривалась как критика "корпоративного государства", а критика "корпоративного государства" – как критика Муссолини. И поскольку "корпоративное государство" означало то же, что и "фашистское государство", критиковать их означало покушаться на безопасность нации, то есть итальянского государства. Мышление членов итальянской фашистской партии в этом отношении не очень отличалось от мышления активистов "Наших", которые полностью идентифицируют Путина с Родиной и с действующим сегодня в России государственным механизмом.

Власть олигархии (то есть крупного монополистического капитала, сросшегося с государством), сильное государство, способное "держать в узде" классzовые поползновения "низов", профсоюзы как "приводной ремень режима", иллюзии государственного патернализма и отождествление главы государства с родиной – вся эта система неплохо справлялась со своими задачами. Во всяком случае, покончила с итальянским фашизмом не внутренняя оппозиция, а антигитлеровская коалиция – военным путем.

Очевидно, однако, что итальянское "корпоративное государство" лишь частично (в первую очередь в сфере экономики) совпадает и с сегодняшней Россией, и с современным неолиберальным государством. И дело скорее не в Путине, а в общем направлении развития капитализма. И уж во всяком случае не крайне правому неолибералу Бжезинскому сравнивать Путина с Муссолини.